На красных доскахБожьи ликиВерхненарымских мастеров:Божьей материСоболья, тонкая бровь,АнгелыВ зарослях ежевики.И средь всегоВ канареечном свете,С иртышской зарейВокруг башки,В белых кудрях,Нахмурен и светел,Крутя одежМноговерстный ветерИ ногу в башмачные ремешки,Босую, грозную,Вставив, что в стремя,РасселсяВладетель неба и земи.И, полные муки святой,Облак мешки валялись.Как мельник,Бог придавил их голой пятой —Хозяин, владеющий нераздельно.Он мукомолом в мучной пылиВертел жернова в скиту под Яманью,И люди к нему, как овцы, теклиХоть полпуда выклянчить за покаянье.Он мельник.В мучной столбовой пылиСтерег свою выручку под Яманью.Его на трех таратайках везли,Чтоб въехал пожить в избу атаманью.И лучшийИз паствы его смиреннойКрестился на стремя его ремней,И шел от дверей на него поклонноВ грехах и постах Раб Евстигней.Он верил в него Без отвода глаз,Воздвиг из икон Резные заборы.И вот наступил для обоих часПоследнего,КраткогоРазговора.И раб,Молитву горя сотворить,МоргнулНа несопричастных и лишних,И домочадцы на цыпочках вышли,Двери наглухо притворив.Тогда Евстигней лампаду зажег,Темную осветил позолоту.Пал на колени,На пол лег,Снова всталИ начал работать.Пол от молитвыГудел, как гроб.— Каюсь,Осподи,Каюсь. —Бил, покрывая ссадиной лоб,Падая тяжкоИ подымаясь.И когдаТяжелая его головаЗакрыла глаза,В темень-тревогу,ТихоВознес Евстигней словаГосподу своему,Единому богу.Он прорывался,Потный, живой,Зреть сквозь заоблачные туманы.Он не утаивал ничего —Порченых девок, греха, обману:«Тыщу свечей спалил тебе,Стлался перед тобой рогожей.Сам себя в темной своей избеСвечой подпалю,Вседержитель боже.Мы без тебяПонапрасну биты.Дланью коснисьМоей нищеты.Ищу, твой раб,У тебя защиты, —Господи,СпасиМои животы».Но тлели углем золотым образа.Дородно, розово божье обличье.Бог, выкатив голубые свои глаза,Глядел на мир подвластныйПо-бычьи.Господи, неужто жМоленья мало,Обиды мало?Но ЕвстигнейНе оканчивал слов —Долгим дождемПо вискам стучалаКровь его прадедов —Прыгунов и хлыстов.И вставали щетинойЛеса ТоболаДа пчелиные скитыАлтайских мест —Скопидомы, оказники и хлебосолыПоднимали тяжелыйДвуперстный крест.И еще раз раб поднялся к богу,В сердце сомнения истребя:«Господи,Ты ли сеешь тревогу,Господи, рушишь веру в тебя».И внял.Из облачного вертоградаПогнал кудрей своих табуны,И, зашипев,Погасла лампадаОт крепкой и злойБожьей слюны.Сидел развалившись,Губ не кривя,Голой пятой облака давя.Не было дела ему до земли.И наплевать ему, что колхозыК горлу кулацкомуПодошли…Он притворялся, сытен и розов,Будто не слышит…«Какой ты бог,Язви!..Когда мы, как зерна в ступе,Бьемся, в бараний скручены рог,Ты через свой иконный порогШагу не сделаешь, не переступишь!»Сидел развалившись,Губ не кривя,Грозной ногойОблака давя.Да в ответ Евстигней говорил:«Постой!Смеешься, мужик. Ну что же, посмейся».Рванул на мороз,Косматый, крутой,Дверь настежь —И стал собирать семейство.Встал босойНа снег тяжело.Злоба крутилаНа шее жилы.…В круглых парах семейство вошлоХмурое,Господа окружило.Огни зажгли.И в красных огняхПойманный бог шевелился еле —Косыми тенямиПрыгал страхНа скулах его,И глаза тускнели.— Вот он, —Хозяин сказал, —Расселся,Столько хваленый,Моленый тут.Мы ль от всегоНе верилиСердца!..И сыновьяСогласье дают.— Мы ль перед ним не сгибали плечи?Почто же пошел он на наш уют?Сменял человеков своих на свечи?..И сыновьяСогласье дают.И тогда Евстигней колун вынул,Долго лежавший у него в головах,И пошел, натужив плечи и спину,К богу —На кривых могучих ногах.Загудел колун,Не ведавший страху,Приготовясь пробоватьБожьей крови.Дал ему хозяинСажень размаху,Дал ему ещеНа четверть размаху,И —Осподи, благослови!Облако, крутясь и визжа, мелькнуло,Ангелы зашикали:— Ась… Ась… Ась… —Треснули тяжелые божьи скулы,Выкатилась челюсть вперед, смеясь.Бабка, закричав в тоске окаянной,Птицей стала.Сальник, вспыхнув, погас.И пред Евстигнеем,Трясясь, деревянныйРухнул на колени иконостас.
