Махорка изо ртовСначала чинноПадала дымом круглым к ногам,Смутная, легкая, ползла по овчинамПо сарапулевкам и сапогам.У подбородковРосла кустамиИ дальше шлаКлубами двумя,Чадные бороды вырастали,Плыли головы, головнями дымя.И толькоПод потолком прогорклымВставалаВо весь девичий рост,Юбки расправляла махоркаИ не жалела синих кос.И не скрипели под ней качели,Была она стройна и легка,И медленноПод нею горелиЛучшие головы Черлака.В пожаре этом неслышном былоМного тоски, сомненья и зла.Не разобрать:Что корни пустилоИ что собиралосьСгореть дотла.Каждая девкаНачисто зналаВ лицоПшеницу, рожь и пшено,Сколько засыпано их в подвалыИ сколько на завтра отделено.Здесь взвешеныРадости и потери,И не зазря рассуждать пришлиОт старой верыК новой вереСвоего хозяйства короли.И мало что ктоХодил в партизанах,И мало что этот,В двенадцать труб,Купецкий лабазОбратили в клуб.Не у одного,Трясясь на гайтане,Крест прикрывалВтихомолку пуп.И в первую очередь,В первый рядПрошел и сел,Как будто бы в сани,Друзьям раздарившиУмело взгляд,С теми, что покрепче, —Потанин.С теми,Которых любой соседВстретит без поклона едва ли,Которых двенадцать с лишним летЦерковными старостамиВыбирали.Они — верховоды хозяйств своих,Они — верховоды земли и хлеба!И шапку снимали,Встречая их,С почтенья косяИ вздыхая: «Мне бы…»И тыщи безвестных, глухих годовСтояли они в правоте и силе,Хозяева хлебов и скотовИ маяки мужицкой России!На пагубе,На крови,На кости.И вслед им мечтали:Догнать, добраться,Поболее под себяПодгрести,Поболее —Осподи, нас прости!И не даватьДругому подняться.В первых рядах,Об стул локоткомОпершись, оглядывая собранье,Сидел, похохатывая шепотком,Лысину прохлаждая платком,С теми, кто покрепче, —Потанин.А дальше —Лбы в сапожную складку,Глотая махорочный дым густой,Всё середнячествоПо порядку,Густо замешенноеБеднотой.В задах, по правую руку,С рубцами у глаз, чернобров,Средь хохотаИ каблучного стукаС робятами Чекмарев.И к нему робятаУже не разПодходили, шепча: «Впорядке».И косил он черные щели глаз,Алексашку ища украдкой.И нашел, и, как из-за куста,Долго метился узким глазом,Губы выкривил: ни черта,Рассчитаемся, парень, разом.И гармонисту мигнул,И тотВывел исподволь «страданье».И басы на цыпочкахСквозь народВдруг прошли,Подумать, вперед,Подговаривая собранье.Банда висла,Трясла башкойНад отхлынувшими мужиками,Зажимала кистень рукой,Чуть притопываяКаблуками.Но под двумя знаменами столУплывал, в кумач наряженный тяжко,И всё шире и шире шелШум улыбчатыйВкруг Алексашки.Алексашка смеялся:— Федоровна,«Утверждаю»— Должна сказать,«Утверждаю…» —И смущалась зотинская жена,Краской смутноюЗалитая.— Не могу, Александр Иваныч.— Должна.— Неспособна, ей-богу…— Но-ка.И когда кивнула людям она,Прокатился ладошный рокот.Уже на стол налегПредсельсовета,Бумаги в щепоти держа,И секретарь залистал газету,Глаза очками вооружа.И остановилсяПлывущий столПод знаменными кистями.Когда по рядамГоворок прошел:— Евстигней Ярков,С сыновьями…Зашелестело в рядах:— Ярковы… —Встали,Место давая им.Но Евстигней отстранился:— Что вы, сограждане,Постоим.Он стоялС потупленным взглядом,ГражданинЯрков Евстигней,И придерживал, тихий, рядомСыновьев,Будто кобелей.И стояли три дитятиВозле тихогоНа приколе,На аршин боясь отойтиОт отцовской любвиИ воли.
