Сочинения. Том 3 полностью

К началу 1808 г. исчислялось (по данным французского правительства), что Франция сбывает в среднем ежегодно в Россию товаров на 45 миллионов франков. Из этой суммы Лион сбывает товаров на 20 миллионов, Париж — на 6 миллионов, Шампань и Бургонь (вин) — на 5 миллионов, рейнские промышленные провинции — на 5 миллионов (сукон), Бордо (вин) — на 2 миллиона; остальные 7 миллионов не приурочены к определенной местности. Наполеон интересовался, что нужно сделать, чтобы увеличить французский сбыт в России. Ему отвечали (министерство внутренних дел, со слов торговых палат Империи), что вследствие перерыва отношений между Россией и Англией русский курс страшно пал, что в конце декабря (1807 г.) русский рубль стоил от 40 до 50% своей номинальной цены, что без морской торговли, т. е. сбыта в Англию, Россия обойтись не может[42].

И однако французское правительство продолжало делать все от себя зависящее, чтобы во имя континентальной системы продолжать разорять русскую активную торговлю.

16 июля 1808 г. Коленкур доносит в Париж, что он делает в Петербурге представления и принимает меры, чтобы воспрепятствовать готовящейся продаже русской пеньки англичанам. Но вот воспрепятствовать английскому ввозу в Россию ему кажется, как он пишет, более затруднительным[43]. И в Архангельск, и в черноморские порты, и даже в балтийские приходит ежедневно много подозрительных судов, привозящих английские товары. Другими словами, французский посол понял, что осуществлять континентальную блокаду в России можно, собственно, односторонне: мешая больше русским продавать свой товар англичанам, нежели препятствуя англичанам продавать свои товары русским. Получался абсурд: выходило, что посол Наполеона, союзника Александра, сидит в столице Александра, чтобы способствовать разорению русской торговли, а не английской. И Коленкур в самом деле делал дальнейшие умозаключения. 18 апреля 1810 г. он доносит Шампаньи о своем разговоре с Румянцевым, разговоре, который необычайно интересен (он тоже напечатан в издании вел. кн. Николая Михайловича)[44]. Дело в том, что Коленкур обижен, почему генерал-губернатор новороссийский Ришелье высказывает мнение о необходимости облегчить всякого рода торговлю на Черном море и даже полагает, что это «единственный способ» доставить процветание краю.

Что же? Коленкур не согласен с этим по существу? Не разделяет мнения Ришелье о торговле как источнике процветания и богатства для черноморских портов? — Ничуть не бывало: но ведь это «маленький местный интерес» (un petit intérêt local), и можно ли этому маленькому интересу жертвовать «успехом системы, направленной против Англии»? Коленкур даже сделал замечание Румянцеву в том смысле, что как это возможно, чтобы губернатор провинции заменял своими особыми мнениями мнения правительства?

Румянцев соглашался, что в самом деле Ришелье видит в покровительстве торговли единственное средство спасти край от разорения, но что император Александр «пожертвует всем», чтобы следовать «системе против Англии», и Коленкур успокаивает Шампаньи, уверяя, что император уже послал Ришелье, соответствующие приказы[45]. Коленкур еще настаивал, чтобы не пропускались корабли с колониальными товарами. Румянцев возразил: «Как воспрепятствовать потреблению сахара? Это теперь дело невозможное, я это сам видел во Франции: ни старания, ни настойчивость императора Наполеона не могут этому воспрепятствовать». Но и в этом Румянцев обещал принять меры, чтобы континентальная блокада не нарушалась.

Эти представления, разговоры, упреки повторялись не раз и не два. Отчеты о них чередуются в донесениях Коленкура с другими указаниями, с известиями о недовольстве среди торгового мира в России. «Сторонники Англии и коммерческий мир вообще — все сильно волнуются. Но правительство громко выражает намерение не менять (политику — Е. Т.) и показывает в этом отношении твердость принципов, которым оно следовало со времени Тильзита», — читаем мы в донесении от 20 апреля 1810 г.[46] Один раз Коленкур решается в донесении Наполеону (от 5 февраля 1810 г.) сделать открытие, что и торговля русская не страдает и помещики не страдают, а промышленность даже значительно возросла вследствие континентальной блокады[47]; но эта придворно успокоительная выходка больше в его донесениях не повторяется; по крайней мере он уже не говорит, что торговля не страдает. Но относительно процветания русской промышленности Коленкур остался того же мнения вплоть до конца своей миссии в России. И в этом отношении он был отчасти прав[48]. В марте 1811 г. он опять настаивает, что хотя русские и жалуются на дороговизну предметов роскоши, на падение курса, но что промышленность в России развивается: основалось много суконных, шелковых, прядильных фабрик; богатые помещики выписывают иностранных рабочих, которые обучают русских рабочих. Открылись также и свеклосахарные заводы, умножаются винокуренные и водочные заводы[49].