7. Слышали вы, как он привел сюда это судно благоприятно, каким испытаниям подверглись мореплаватели и как звезда принесла им спасение?
Ликин. Нет, Тимолай, но охотно выслушаем теперь.
Тимолай. Судовладелец сам беседовал со мной, отличный он человек и приятный собеседник. Сказывал он, как, подхваченные от Фароса не слишком сильным ветром, на седьмой день были они в виду Акаманта, но затем подул им напротив зефир, который отнес их в сторону до самого Сидона, на пути откуда попали они на десятый день в большую бурю у Хелидонских островов в Авлонском проливе. Там-то они все чуть было не утонули.
8. Я и сам некогда испробовал, плывя мимо Хелидонских островов, какие волны вздымаются в этом месте, и особенно при ливийском ветре, всякий раз как он вступает в борьбу с нотом. Дело в том, что здесь отделяется Памфилийское море от Ликийского, и напор волн, как бы от многих течений, рассекается надвое у мыса, а там стоят отвесные скалы, острые, обточенные прибоем, — этот напор вызывает ужасающее волнение и великий плеск.
9. Волны же часто равны высотой самому утесу. Так вот, рассказывал судовладелец, и они попали в такое волнение, причем была еще ночь и стояла совершенная тьма. Однако их горестный вопль умилостивил богов, которые показали огонь с берега Ликии; по этому знаку мореплаватели определили, в каком месте они находятся. К тому же один из Диоскуров водрузил весьма яркую звезду на вершине мачты и направил корабль влево, в открытое море, когда судно несло уже на утес. В дальнейшем, уклонившись от прямого пути, поплыли мореходы через Эгейское море, лавируя против встречных пассатных ветров, и на семидесятый день после отбытия из Египта вчера причалили в Пирее. Вот как далеко занесло их на север! А им-то следовало, имея справа Крит, проплыть мимо Малейского мыса и быть уже в Италии.
Ликин. Клянусь Зевсом, удивительный же, как говоришь ты, кормчий этот Герон, он же сверстник Нерея, который так сбился с дороги.
10. Но что это, не Адимант ли вон там?
Тимолай. Конечно да, сам Адимант. Окликнем его! Эй, Адимант! Тебе говорю, тебе, что из Мирринунта, сыну Стромбиха! Одно из двух: или он сердится на нас, или оглох! Ведь это Адимант, не кто-нибудь иной.
Ликин. Вполне уже ясно вижу: и плащ его, и походка, и короткая стрижка. Ускорим шаг, чтобы перенять его.
11. Если не схватить тебя, Адимант, за плащ и не повернуть, то ты, видно, не услышишь наших криков. Похоже, что задумался ты над какой-то немалой заботой и топчешься, видно, вокруг дела, нелегко разрешимого.
Адимант. Никакого затруднения нет, Ликин, но одна пустяковая мысль в пути закралась и сделала совершенно неспособным слышать вас, так как всем разумом сосредоточился я на своей мысли.
Ликин. В чем же дело? Ты не замедлишь сказать, если только эта мысль не из числа «неизрекаемых». Хотя мы — люди посвященные, как тебе известно, и обучены хранить тайны.
Адимант. Да мне стыдно сказать перед вами — ведь очень уж мальчишеской покажется вам моя забота.
Ликин. Неужели нечто любовное? Так ты скажешь это не каким-нибудь непосвященным, но тем, кто сам посвящен под "сияющим факелом".
12. Адимант. Ничего подобного, чудак, а вообразил я себя владеющим великим богатством — счастье, которое древние называют пустым. Так вот, вообразите себе меня в самом расцвете изобилия и роскоши.
Ликин. Так! Это весьма даже на руку — общая, как говорят, находка: неся богатство, Гермес делает его общей наградой, поэтому и нам в качестве друзей полагается насладиться долей роскоши Адиманта.
Адимант. Я был оттеснен от вас тотчас, едва мы вступили на корабль, когда я, Ликин, водворил тебя в безопасное место. Пока я измерял толщину якоря, вы, не знаю куда, удалились.
13. Однако же я все осмотрел и затем спросил одного из корабельщиков, как велик доход, наибольший, который приносит ежегодно хозяину корабль. Тот же сказал: "Не менее чем двенадцать аттических талантов". И вот, возвращаясь оттуда, стал я размышлять, что, если бы вдруг один из богов сделал этот корабль моим? Уж какой счастливой жизнью я бы зажил, оказывая благодеяния друзьям, совершая плавания иногда лично, иногда посылая рабов. На эти же двенадцать талантов построил бы я также дом в удобном месте, несколько повыше Расписного Портика, покинув тот отцовский, что у Илисса, накупил бы рабов, одежд, колесниц! Ныне я был бы в плавании, счастливцем почитали бы меня путники, страшилищем — матросы, только что не царя видели бы они во мне. Да, а пока я привожу на корабле все в порядок и издали озираюсь на гавань, ты, Ликин, вижу, впал уже в недоумение, готов потопить мое богатство и опрокинуть мою ладью, которую словно несет попутным дуновением желания.
