Памфил. Однако это ведь как раз является одним из положений перипатетиков, что не следует чересчур пренебрежительно относиться к деньгам. Напротив, их они тоже включают в число благ — на третьем, кажется, месте.
Ликин. Правильно. Таков их взгляд, и война у них началась по заветам отцов.
4. Но слушай дальше. Среди многих других состязавшихся на тризне по вышеупомянутом усопшем выделились двое, о которых главным образом и шел спор: старик Диокл — знаешь — этот спорщик — и Багой, как полагают, скопец. Итак, сначала они состязались в учености, и каждый старался показать, что он сведущ в положениях школы и держится Аристотеля и его взглядов, причем, видит Зевс, один был ничуть не лучше другого.
5. Но под конец судьбище это вот как обернулось: Диокл, прекратив дальнейшее выявление собственных достоинств, перешел к Багою, стараясь опорочить главным образом жизнь его. В ответ и Багой точно так же подверг исследованию жизнь противника.
Памфил. И вполне естественно, Ликин. Ведь важнее всего для них было именно на этой стороне дела остановиться подольше. Что касается меня, я бы, кажется, этим всего больше занялся и скорее старался бы обнаружить лучшего по поведению, чем сильнейшего в самом учении, считая первого более достойным победы.
6. Ликин. Ты говоришь верно, и в этом отношении я кладу одинаковый с твоим камешек. Но дальше… Когда оба вдоволь набранились и вдоволь изобличили друг друга, Диокл уже в качестве последнего доказательства заявил, что в корне непозволительно Багою даже приступать к философии и добродетелям, ею даруемым, ибо он — скопец, а подобных людей он, Диокл, почитает нужным не только от таких занятий отстранить, но и от святилищ самих, от кропильниц очистительных и от всех общественных сборищ, утверждая, что зловещей является и тяжелой встреча, когда, выйдя утром из дому, увидишь этакое существо. Долго он рассуждал об этом, доказывая, что скопец — не мужчина и не женщина, но нечто составное, смешанное и чудовищное, вне человеческой природы стоящее.
Памфил. Действительно, Ликин, совершенно новый довод, и меня тоже, дружище, смех разбирать начинает, когда я услышал о столь нелепом обвинении. Ну, а что же тот, другой? Сохранил спокойствие или что-нибудь на это и сам ответить отважился?
7. Ликин. Сначала от смущения и от робости Багой долго молчал и краснел, явно выдавая свои качества; наконец он заговорил — тонким таким, женским голоском — и заявил, что Диокл не прав, отстраняя его, как скопца, от философии, которой и женщинам заниматься не возбраняется. Привлечены были свидетельницами в его пользу Аспазия, Диотима и Таргелия, а также один философ из Академии, галл родом и скопец, незадолго до нашего времени стяжавший среди эллинов большую славу. На это Диокл ответил, что и этого академика, будь он жив и выступи с подобными же притязаниями, он устранил бы, отнюдь не будучи оглушен славой, которой тот пользовался в глазах толпы. Диокл вспомнил при этом и кое-какие словечки, сказанные главным образом стоиками и киниками и высмеивавшие телесный недостаток знаменитого галльского философа.
8. Вот в какое положение были поставлены судьи! Главный вопрос, который нужно было решить, заключался в том, можно ли допустить скопца к занятиям философией и достоин ли он того, чтобы ему было вручено попечение о юношестве. Один утверждал, что философ должен обладать величественной наружностью и телом доброчленным, а прежде всего иметь длинную бороду, которая, с одной стороны, внушает доверие приходящим и желающим у него учиться, а с другой — достойна и тех десяти тысяч, которые предстоит получать от императора, тогда как такой скопец хуже даже, чем оскопленные жрецы Кибелы: те по крайней мере все-таки знавали когда-то, что значит быть мужчиной, а этот с самого начала изувечен и являет собой существо двусмысленное, подобное галке: не знаешь, куда его причислить — к голубям или к воронам.
9. Другой утверждал, что не тело решает вопрос, но силы души, и что нужно обследовать ум человека и его философские знания. Затем в подтверждение своих слов он сослался на Аристотеля, который чрезвычайно удивлялся Гермию, евнуху, тирану Атарнея, и даже жертвы ему приносил наравне с богами. К этому Багой решился прибавить и еще кое-что в том смысле, что скопец — куда более подходящий учитель для юношества, поскольку его отношений к ученикам не может коснуться никакая клевета, и никогда он не подвергнется, подобно Сократу, обвинению, будто он развращает молодежь. А так как Багой заслужил насмешки особенно своей безбородостью, то бросил он весьма остроумное, как он думал, замечание: "Если о философах судить по длине бороды, то справедливость требует прежде всего козла признать философом".
