— Нет, — закачала головой старуха. — Девчата все в городе остались, устроились там, только Алёнка приезжает, продукты привозит, да все уговаривает нас с Лёшей тоже ехать. А я не хочу, мне и осталось-то не так и много, поживу тут одна, леса я не боюсь, и Ванюша мой тут под березками лежит. А Алёшка, он уж вроде согласился, да тут новость пришла, что Гришка в больнице помер. Тут он и стал чудить, запасов выпить-то полно было у Ивана, там вот, в комнатушке над крестом, — махнула палкой бабка Авдотья. — Юля, ты на меня зла не держи, прости старуху безумную.
— Я и не держу, Авдотья Михайловна, что вы, — тут же отозвалась Юля. — Скажите, а почему вам Люда, жена Лешина не понравилась? Зина сказала, вы тогда тоже на нее начитывали.
— Пустая она была, то бишь бездетная. Чуяло мое сердце, что не разродится, когда время придет, вот и хотела Лёшку огородить от расстройства. Словам бы не поверили, вот я так. — Она помолчала. — Покуда тут будете, не забывайте про старуху, поговорить чуток хочется. Заходите, я вас чаем душистым напою.
— Хорошо, Авдотья Михайловна, — кивнула Юля, — пока пойду, а то печка топится.
— Иди, милая, иди, — проговорила бабка Авдотья, и тяжело поднявшись, тихонько поплелась вдоль забора.
В доме уже не было полнейшей тишины, в печке весело потрескивали дрова и гудело пламя. Алексей все еще спал, и Юля сидела на кухне со стопкой книг, выбирая нужные для Влада. Веня выбрался из одеяла и, пошатываясь пришел к ней, устроившись возле ног. Он хромал на заднюю ногу, и на боку у него виднелся длинный залитый зеленкой шрам. Но судя по его затянувшемуся виду, жизни Вениной ничего уже не угрожало.
Вдруг в комнате послышался шорох, Юля отложила книгу и встала у окна, пытаясь унять дрожь от волнения. Секунды растянулись в часы, пока Алексей преодолевал это небольшое расстояние до кухни. Наконец он появился в дверном проеме и замер, испуганно глядя на девушку, потом потер лицо ладонями и снова с недоверием посмотрел. И дрожащим от волнения голосом, спросил:
— Это же не видение? Или я схожу с ума? Как ты сюда попала? Подожди… Ты хочешь сказать, это ты стояла в дверях, а не Женька?..
Юля, глупо улыбаясь, молча кивнула головой. Столько всего хотелось сказать, но слова, они замерли, растворились, исчезли без следа, а ноги будто вросли в пол и не желали сдвинуться с места. Алексей сделал неуверенный шаг вперед, потом еще, и ей наконец удалось сбросить оцепенение. Шагнув навстречу, она прижалась к нему. Обнявшись, они просто стояли молча, собираясь с мыслями, с чувствами, с эмоциями, их сердца усиленно бились в такт, словно стараясь заглушить все остальные ничего не значащие звуки.
— Я… я не могу в это поверить, — прошептал наконец Алексей. — Камень же треснул, черт возьми, как? Юлька, родная, тут столько всего случилось. Я мысленно попрощался с вами, навсегда. Если бы не Авдотья и Алёна, я бы… Мне не хотелось жить без ребят, одному, без… без тебя. Юль, я не хочу, чтобы ты снова исчезла, я… я люблю тебя.
Она отстранилась и, глядя ему в глаза, тихо прошептала:
— Я тоже люблю тебя. И обещаю, что исчезать больше не буду. Теперь мы точно уйдем вместе.
Он прижал ее к себе снова, не желая отпускать, и они замерли, слушая как недовольно подпрыгивает и грохочет крышка кипящего чайника, до которого сейчас никому не было дела.
В этот раз сотовый, наконец, пригодился. Алёна оставила Алексею адрес, по которому он мог отыскать ее, если бы решил перебраться в городок. На том же листочке она написала и номер телефона. Через два дня ее вместе с Марией и Светланой привез Виктор. Следом за ними приехала Вера, осунувшаяся, полностью закутанная в черное, в неизменных затемненных очках.
Первым желанием Веры было увезти сына домой, чтобы свое последнее пристанище он обрел ближе к дому. Но отчего-то она прислушалась к словам Авдотьи, и решила оставить его здесь, на крохотном кладбище под многолетними развесистыми березами, где возвышались всего три надгробия — Ивана Михайловича, Люды с младенцем и Григория.
Глядя на них, Юля печально вздохнула. Все же идея с цветочным лугом в Зеленом мире самая верная, она позволяет полностью отпустить ушедшего, и с помощью его праха дать новую жизнь. Пусть растениям, но зато нет этих печальных искусственных цветов, гранитных памятников, фотографий, вечно напоминающих о том, сколько бы еще сумел в своей жизни человек, задержись он в этом мире подольше. Лучше всего хранить образы в памяти, самые лучшие, самые добрые, самые светлые.
Неожиданно к девушке повернулась с перекошенным от ненависти лицом Вера:
— Не знаю, как ты теперь жить будешь. Столько бед натворила, сидела бы себе в городе и не рушила судьбы чужих людей. Одного до смерти довела, второго до тюрьмы, третью до сумасшедшего дома.