Особая ситуация сложилась в Морее. В северо-западных областях, где правил отец Софьи деспот Фома, заметно лояльное отношение населения к унии.{65} Это было обусловлено не только уже отмеченным нами сочувствием самого Фомы католицизму, но и тем, что земли, которыми он правил с 1430 года, долгое время находились во власти католиков-франков. Этот факт дает право говорить о конфессиональной принадлежности Софьи: она родилась в семье униатов и, соответственно, была по рождению униаткой.
В восточной части Мореи отношение к унии было в целом довольно равнодушным. Одним из немногих последовательных противников унии был Иоанн Евгеник, брат Марка Эфесского. Как и деспот Димитрий, он уже в 1438 году бежал из Италии, чтобы не быть причастным к «великой неправде». Перу Иоанна Евгеника принадлежит «Антирретик» — «единственное в поздне- и поствизантийском мире построчное опровержение
Поначалу Димитрий действительно боролся против униатов, чем сильно обеспокоил Рим. Но после смерти Иоанна Евгеника (во второй половине 1450-х годов) он уже не проявлял себя сторонником чистоты православия.{69} По всей видимости, позиция Димитрия была обусловлена не столько осознанием истинности православной веры, сколько тщеславием. Димитрий стремился противопоставить себя как императору, так и Фоме, в котором видел конкурента. Их отношения особенно обострились, после того как в 1448 году Фома был награжден титулом порфирородного.{70} У Фомы с Димитрием была очень небольшая разница в возрасте — всего год. В некоторых источниках они и вовсе названы близнецами. Именно так они часто и воспринимались современниками.{71} Димитрий был честолюбив и жаден до власти, он стремился изгнать Фому с Пелопоннеса и подчинить себе все морейские земли. Заветной мечтой Димитрия было закрепиться в Константинополе. Кроме того, Димитрий относился к той части византийских политиков, которые считали, что лучше покориться туркам, чем пойти на компромисс с католиками.
Подобную позицию разделяли даже некоторые приближенные императора. Так, мегадука (главнокомандующий византийским флотом) Лука Нотарас однажды произнес: «Я предпочел бы увидеть посреди города турецкий тюрбан, чем латинскую митру».{72}
Наиболее решительное сопротивление уния встретила в русских землях. Когда митрополит Исидор вернулся из Флоренции и на богослужении в Москве помянул папу римского, это вызвало взрыв возмущения. Его заточили в кремлевском Чудовом монастыре, позже дав ему возможность бежать в Рим с учеником Григорием.{73} В Риме Исидор стал епископом Сабинским и кардиналом и сегодня почитается католической церковью как святой. В свои римские титулы он всегда добавлял формулу «кардинал русский».{74}
В 1448 году русские епископы самостоятельно избрали главу своей церкви. Им стал митрополит Иона. Так Русская церковь стала автокефальной, то есть независимой от Византии. Этот процесс завершится в 1589 году, когда при Борисе Годунове Русская церковь обретет своего патриарха.
Что приобрела или упустила Россия этим выбором? На этот вопрос сложно ответить однозначно. «Западники» и по сей день полагают, что наша страна упустила возможность стать в стройный ряд европейских государств и примкнуть к их передовой культуре. Бесспорен и тот факт, что Исидор был выдающимся мыслителем своего времени. Специалисты отмечают его широкую эрудицию и духовный потенциал и сокрушаются, что в Москве эти его качества оказались невостребованными. «Гуманистический склад личности митрополита не привлекал, а раздражал и отталкивал русскую церковную и светскую элиту. И здесь уже приходится говорить… об „упущенной выгоде“ тех, кому надлежало стать его паствой».{75} Эти рассуждения современного историка заслуживают внимания. Тем более что русские церковные иерархи, отмежевавшись от византийских первосвященников, невольно создали условия для постепенного ограничения прав церкви со стороны русских правителей.
