Один из фамильяри развязал её кожаный кляп. Едва кляп убрали, женщина начала кричать и плакать. Она так рыдала, что слов было не разобрать, сквозь слёзы из пересохшего горла вырывались только невнятные обрывки — раскаяние... отречение... отречение... я отрекаюсь.
Этого оказалось достаточно. Прежде, чем я успела понять, что происходит, мавр обернул хрупкую шею женщины железной цепью. Её лицо исказилось от страха. Мавр крепко стянул цепь огромными кулаками. Женщина отчаянно хватала воздух, цепь всё глубже вжималась в горло, пока, наконец, голова не упала набок, а тело не повисло безвольно у деревянного столба. В выпученных глазах застыло выражение дикого ужаса.
Толпа кричала и выла, возбуждённая смертью, но отчасти и разочарованная — раскаявшись, женщина обманула зрителей, не дав посмотреть, как она станет корчиться в огне.
Палач убрал цепь, перешёл дальше и остановился за следующим пленником. Так он проходил весь ряд приговорённых, одного за другим.
Когда кляп снимали, немногие выкрикивали слова покаяния так, чтобы можно было не сомневаться — они просят милости, казни гарротой. Но из-за страха, боли или неутолимой жажды, большинство могло только шептать монахам слова признания, а те торжественно возглашали их на всю площадь.
Гаррота ужасающе медленно продвигалась вдоль ряда; пленники, ждущие своей очереди, дрожали и отчаянно пытались вырваться из цепей. Один парнишка обмочился от страха, толпа насмехалась и радостно вопила.
Они приблизились к шестому приговорённому и снова развязали кляп. Это был седой старик с ввалившимися щеками, будто за ними не было зубов, глаза так глубоко запали, что выглядели как две чёрные дыры в черепе.
Солдат поднял повыше факел над его головой, помогая палачу делать свою работу. До тех пор я не различала лица старика, видимо, из-за кляпа. Но когда на его лицо упал свет, я потрясённо поняла — было что-то знакомое в том, как он держал голову, знакомая линия рта... глаза... но как же так?
Почему мне казалось, я видела его раньше? Дрожа от подступившего ужаса, я, наконец поняла, кто он.
— Сеньор Хорхе! Нет, только не он! — слова сорвались с губ прежде, чем я успела остановиться.
Донья Офелия обратила ко мне изумлённое лицо.
— Ты что-то сказала, деточка?
Я постаралась улыбнуться, хотя меня трясло и казалось, сейчас стошнит.
— Я думала... я... я увидела знакомого в толпе.
Она улыбнулась.
— Ничего удивительного, дорогая, здесь собралась половина Лиссабона. Но ты сказала "нет, только не он".
— Разве?
К счастью, прежде чем мне удалось придумать оправдание, внимание доньи Офелии опять привлекло происходящее на помосте. В отличие от других пленников, когда удалили кляп, сеньор Хорхе ничего не говорил. Фамильяри и монахи сгрудились вокруг него, уговаривая отречься хотя бы сейчас, чтобы избежать смерти в огне.
Но он не обращал на них внимания и, словно услышав мой крик, повернул голову в мою сторону. Старик открыл рот, и хриплым надтреснутым голосом объявил:
— Вы, христиане — идолопоклонники, вы преклоняетесь перед идолами и почитаете человека вместо Бога... Шма Исраэль... — это всё, что он успел сказать прежде, чем кляп снова воткнули в рот.
Разъярённая толпа с единым воплем ярости ринулась к помосту, и солдатам пришлось отталкивать людей. Несколько человек повалились наземь в крови и без чувств, прежде чем солдатам удалось справиться с толпой.
Убедившись, что кляп крепко повязан вокруг рта старика, так, что не вырвется ни единое слово, палач и монахи двинулись дальше по ряду. А сеньор Хорхе так и стоял, вздёрнув подбородок, глядя в звёздное небо над головой, как будто снова был в Синтре, в своём полном цветов дворе.
И я на мгновение опять оказалась там, рядом с ним, сидела, согнувшись на низенькой скамейке у его ног. Мне было всего пять, и я с широко распахнутыми глазами, заворожённо слушала его истории, которые давным-давно, когда он сам был маленьким мальчиком, рассказывала его испанская бабушка.
Хорхе потягивал вино, и, откинувшись в вытертом старом кресле, мирно созерцал небеса.
