Конечно, приходили другие, приносили еду и масло для наших ламп, дарили одежду или цветы весной. Все, кто приходил сюда, что-нибудь нам приносили. Они раскладывали перед нами свои дары, а потом задавали вопросы.
— Моя рыжая лошадь пропала, где искать её?
— У моей дочки два ухажёра, кого ей выбрать в мужья?
— Мой муж не вернулся с моря, он утонул или бросил меня?
— Если купить мне ферму соседа, пойдут ли дела на лад?
— Моего сына убили, кто убийца?
Они хотели проклятий и наказания тёщам, заклинаний, чтобы победить соперников, благословений для защиты детей и лекарств для больных коров.
Мы слушали, как проходила вся их жизнь, узнавали про их успехи и ссоры, про горе и радости, но мы сами не видели жизни, только наши видения. Мы не жили.
А они нас боялись, боялись того, на что мы способны, если эти железные обручи спадут с наших тел. Они знали, что только железо удерживает в пещере наши души. Если бы это железо сломалось, мы могли превратиться в соколов. Мы могли бы летать под слепящим солнцем, или парить среди замерзающих звёзд. И они, как и наша мать, которая привела нас в пещеру, боялись того, что мы могли бы сделать тогда.
Но здесь мы укрощены, мы их пленники, они в нас нуждаются, и сейчас сильнее, чем когда-либо, потому что длинная тень зла крадётся по этой земле.
Лютеране разрушают аббатства и монастыри, изгоняют католических священников и казнят епископов. Они нападают на дома и фермы, разыскивают изображения святых, амулеты и обереги колдунов и знахарок, которые защищали исландцев с тех пор, как этой страной правили старые боги.
Все прежние догмы, вера, надежда, за которую люди цеплялись столетиями — всё у них отнимают. Люди напуганы. Растеряны. Беззащитны. Они нуждаются в нас. А мне так нужна Валдис.
Когда-нибудь, сестричка, когда-нибудь, мы вернёмся к голубому льду. Я найду способ вернуться к свету. И заберу тебя. Клянусь на твоём мёртвом теле, я тебя не обману.
Глава третья
Тамерлан хотел обладать силой своего великого врага, хана Тохтамыша. Он узнал, что если сумеет украсть яйца его драгоценного сокола, то сможет ослабить могучего хана и завладеть его силой. Поэтому Тамерлан подкупил одного из охранников хана, чтобы тот вынес соколиные яйца и отдал ему.
Когда птенцы вылупились, Тамерлан вскормил их из своих рук. Соколы подрастали, и Тамерлан становился сильнее, а хан слабел. И потому, когда они в следующий раз встретились в битве, великий хан Тохтамыш был разбит и бежал.
Синтра, Португалия
— Это только его вина, — гневно сказала мать. — Старику следовало покаяться, когда у него ещё был шанс. Тогда он получил бы милость, гарроту до сожжения.
Она соскребла несколько закопчённых подгорелых сардин со сковородки на оловянную тарелку отца и поставила перед ним с таким стуком, что задрожало пламя стоявших на столе свечей. Я съёжилась и поплотнее укуталась в шаль. Солнце ещё не село, а крошечная комната была стылой, как будто холод вытеснил весь жар очага.
— Что толку стоять на своём? Только лишняя боль. Он сам виноват в своих страданиях. Скажи мне, какой в этом смысл?
Это единственный вопрос, который мать задала, когда отец рассказал ей про нашего соседа Хорхе, и она всё продолжала его повторять, как будто в ответе скрыт ключ ко всем тайнам этого мира.
— Невозможно просто сознаться, — сказал ей отец. — Они не поверят, что ты раскаиваешься, пока не назовёшь имена других.
— Не когда приговорён к смерти. Как только он передан королю, они уже ничего не могут сделать. Он мог бы отречься перед костром. И тогда всё закончилось бы в один миг. Так нет, не захотел, старый дурак.
Меня трясло. Мы только вчера вечером вернулись из Лиссабона, целых три дня после сожжения, но я до сих пор ощущала вонь от того костра.
Мать шлёпнула передо мной другую тарелку, заставив трёх сардин под солёной корочкой подпрыгнуть, как будто пытаясь вырваться на свободу.
— Хорхе был добрый и смелый, — тихо сказал отец. — Пойти на костёр вместо того, чтобы выдать других — тут нужна храбрость святого.
Мать презрительно фыркнула.
— Святой! Вот как ты думаешь? Он был еретик, убийца христиан. Это дьявол, сидящий в нём, помешал ему исповедать свои грехи. Даже сравнивать такого грешника, как он, со святым, который умер за веру, это... это возмутительно!
— Он был нашим соседом. Разве не помнишь, как добр он был к маленькой Изабеле? Она любила его, как родного деда.
