— Я согласен, вы правы, донья Лусия. Перед вами презренный и несчастный человек, не сумевший исполнить сыновний долг. Понимаете, дело в том, что заболел мой бедный дорогой отец. Я возил его ко всем лучшим лекарям, покупал все предписанные ими лекарства, стараясь спасти его жизнь — редкие травы, толчёный жемчуг в вине, тонизирующие и очищающие средства. Один врач посоветовал чистый холодный воздух, и я заплатил носильщикам, чтобы те доставили отца в горы. Другой сказал, что горный воздух вреден, и вместо этого отцу следует купаться в морской воде, и я снял на море самые лучшие апартаменты. Но всё безрезультатно. К несчастью, он умер. Он надеялся на меня, а я не сумел вовремя найти для него лечение. — Я склонил голову, чтобы скрыть слёзы, и прошло несколько секунд прежде, чем я смог продолжить. — Нежное сердце моей доброй матушки было разбито. Её ужасало будущее — у меня пять незамужних сестёр, которым нужно приданое, чтобы найти достойных мужей. Я не мог допустить, чтобы бедная женщина страдала от этой ноши. Поэтому все свои деньги, что оставались после лечения отца, я отдал матушке, чтобы обеспечить её и малюток-сестёр. Да, мои друзья правы, и я глупец, поскольку сам остался почти без гроша, но что же мне было делать?
Я горестно вздохнул, и Пио, который был хорошо обучен, протянул крошечную лапку, погладил меня по щеке и самым трогательным образом положил голову мне на плечо.
Донья Лусия испустила почти такой же горький вздох, как и я, и, следуя примеру Пио, погладила мою руку.
— Ах, как трагично! Но вам не следует ни в чём винить себя. Вы сделали всё, что могли. Вы были драгоценным сыном для отца и братом для сестёр. Вы просто святой! Ни одна мать на свете не пожелала бы лучшего.
Хорошо бы моя мать оказалась здесь, услышала, как меня назвали святым. Тогда она поняла бы, что есть в этом мире люди, способные оценить мой талант.
Но, пожалуй, всё же хорошо, что её не было, не то она могла бы оспорить некоторые незначительные детали моей истории. То, что я наполовину сирота — чистейшая правда. Вы же не думали, что я стал бы врать на этот счёт? Но моя мать сказала бы, что старика убил стыд за моё беспутное и порочное поведение. По-моему, довольно-таки несправедливое обвинение.
И вообще, мать считала меня своим большим разочарованием с тех самых пор, как я произнёс своё первое слово — вероятно, оно оказалось из тех, какие ни одна мать не хотела бы слышать от сына. Временами моя мать бывает довольно сурова.
Зато донья Лусия была очаровательным блаженно-доверчивым созданием и совершенно уверилась, что я — именно такой сын, какого только можно желать. А такое трогательное доверие в любом могло пробудить лучшие чувства. Могу поклясться, к тому времени, как я покинул этот благоухающий дворик, она уже готова была меня усыновить.
Я собирался вернуться через пять дней, к тому моменту, как у неё появятся мои деньги... то есть, её деньги... готовые, чтобы я их забрал. Сначала она предложила собрать финансы за две недели, но я настаивал — корабль должен отплыть не позже, чем через неделю, чтобы поймать попутный ветер. Я сказал, что пять дней могут превратить многонедельное плавание в многомесячное, это я знаю по собственному опыту, ибо видел корабли, заштилевшие на много дней.
Я объяснил ей, что люди тогда расхвораются от нехватки воды и пищи, поскольку к тому времени, как снова удастся поймать ветер, припасы на корабле истощатся, экипаж ослабеет и не сможет поднять паруса. Я поведал ей о том, как видел гибель невинных юношей, которые падают, не в силах удержаться на такелаже, и обезумевших от жажды мужчин, прыгавших в волны, думая, что видят зелёный луг и идущих к ним навстречу жён и детей. Донья Лусия слушала и самым трогательным образом промокала слёзы.
Наконец, мы договорились, что деньги буду собраны как можно скорее — если, конечно, она не хочет, чтобы смерть этих несчастных была на её совести, и я покинул дом доньи Лусии, прихватив корзинку с персиками и виноградом «для милого малютки Пио».
Завтра я собирался навестить своего приятеля-клерка и получить составленный документ. Без подписанного контракта донья Лусия не собиралась расставаться ни с одним крусадо.
Мой приятель мог выполнить самый впечатляющий документ, украшенный красивейшими завитушками и составленный в таких невнятных юридических формулировках, что по нему сам дьявол продаст собственную душу и не поймёт, что натворил. Этот клерк сделает всё, что я попрошу, и задаром. Он мой должник. За годы работы он сумел прикарманить неплохие денежки у своего нанимателя, но пожадничал, стал беспечным — и оказался в опасной близости к аресту. Я помог ему свалить вину на другого работника, который теперь томился в тюрьме, но мой приятель знал — одно моё слово, и вместо другого он сам окажется в подземелье.
