На ней была обтягивающая тело черная майка, на которой блестящими алыми буквами красовалось: „Гадкая от рождения“. Джинсы были ей настолько тесны, что она с трудом взгромоздилась на табурет у стойки бара. Долго тряся грудями и как бы случайно прижимаясь к бедру Рида, она долго устраивалась и наконец села. Улыбка у женщины была ослепительная, не уступавшая блеском цирконию в ее кольце, но куда менее неподдельная. Ее имя Глория, вовремя вспомнил Рид и тут же учтиво сказал:
– Привет, Глория.
– Купишь мне пивка?
– Конечно.
Он крикнул бармену, чтобы подал пива. Обернувшись через плечо, указал ей глазами на сидящую в глубине темного зала компанию ее товарок.
– Не обращай на них внимания, – сказала Глория, игриво похлопав его по лежащей на стойке руке. – После десяти часов каждая девушка – сама по себе.
– Что, дамы вышли погулять?
– Ага. – Она поднесла горлышко бутылки к лоснящимся от помады губам и отпила. – Мы было собрались в Эбилин, посмотреть новую картину с Ричардом Гиром, но погода вдруг испортилась, и мы решили – какого черта, и остались в городе. А ты чем сегодня занимался? Дежуришь?
– Отдежурил. Уже свободен.
Ему не хотелось втягиваться в разговор, и он снова поднял стакан.
Но от Глории так просто не отвяжешься. Она придвинулась к нему поближе, насколько позволял табурет, и обняла его рукой за плечи.
– Бедняжка Рид. Вот тоска-то, наверно, ездить по округе одному.
– Я же работаю, когда езжу по округе.
– Знаю, и все равно. – Ее дыхание щекотало ему ухо. От нее пахло пивом. – Чего ж удивляться, что ты такой насупленный.
Острый ноготок проехал по глубокой морщине между его бровей. Он отдернул голову. Глория убрала руку и негромко, но обиженно вскрикнула.
– Слушай, извини, – пробормотал он. – У меня настроение не лучше нынешней погоды. Весь день работал. Умотался, видно.
Это ничуть не охладило ее, скорее наоборот.
– А может, я разгоню твою тоску, а, Рид? – робко улыбаясь, сказала она. – Я, во всяком случае, не прочь попытаться. – Она снова придвинулась поближе, зажав его руку по локоть меж своих мягких, как подушка, грудей. – Я же в тебя по уши влюблена аж с седьмого класса. Не притворяйся, что ты не знал. – Она обиженно надула губы.
– Я правда не знал.
– А я втюрилась. Но ты был тогда занят. Как же ее звали? Ту, которую тот псих в конюшне зарезал?
– Селина.
– Да-да. Ты по ней всерьез с ума сходил, правда? А когда я была в старших классах, ты уже учился в Техасском политехническом. Потом я вышла замуж, пошли дети. – Она не замечала, что он не проявляет к ее болтовне ни малейшего интереса. – Мужа, конечно, давно уж нет, дети повырастали, живут своей жизнью. Я понимаю: откуда тебе было знать, что я в тебя влюблена, верно?
– Верно, неоткуда.
Она так сильно наклонилась вперед, что, казалось, вот-вот слетит с высокого табурета.
– Может, самое время узнать, а, Рид?
Он опустил глаза на ее груди, которые дразняще терлись о его руку. Напрягшиеся соски четко вырисовывались под майкой. Этот откровенный призыв почему-то был не столь обольстителен, как босые ноги Алекс, наивно выглядывавшие из-под белого махрового халата. Сознание, что под черной майкой находится Глория и только, не очень-то его волновало; куда меньше, чем стремление выяснить, что именно скрывается под белым халатом Алекс, если там действительно что-то есть.
Он не возбудился ничуть. Отчего бы это, подумал он.
Глория была довольно хорошенькая. Черные кудри обрамляли лицо и подчеркивали темные глаза, которые сейчас искрились призывом и обещанием. Влажные губы приоткрылись, но он не был уверен, что удастся поцеловать их, не соскользнув на щеку или подбородок: их покрывал жирный слой вишневой помады. Он невольно сравнил их с теми губами – и без всякой косметики они все равно были розовые, влажные, притягательные, звавшие к поцелую без особых усилий их обладательницы.
– Мне пора идти, – вдруг заявил он.
Высвободив каблуки сапог из подножки табурета, он встал и начал рыться в карманах джинсов, ища деньги на оплату своего виски и ее пива.
– Но я думала…
– Иди-ка лучше к своим, а то все веселье пропустишь. Тушители нефтяных фонтанов решили передвинуться поближе к женщинам; те не скрывали, что рады поразвлечься. Компаниям суждено было слиться с той же неизбежностью, с какой под утро ударит мороз. Они лишь немного медлили, предвкушая удовольствие. Впрочем, намеки вполне определенного свойства уже неслись с обеих сторон с задором и частотой, с какими на бирже выкрикивают курсы акций в особо оживленный день.
– Рад был повидать тебя, Глория.
Бросив последний взгляд на ее обиженное лицо, Рид нахлобучил шляпу на самые брови и вышел. Такое же ошеломленное, недоверчивое выражение было у Алекс, когда он сообщил ей, что тело ее матери кремировали.
Не успел он тогда произнести эти слова, как она отшатнулась к стене, судорожно прижимая ворот халата к горлу, словно отгораживаясь от какой-то беды.
– Кремировали?
– Именно. – Он следил, как бледнеет у нее лицо, тускнеют глаза.
– Я не знала. Бабушка никогда не говорила. Я и не думала.
