Мы пришли вовремя. Скинули рюкзаки в келье архондарика — того самого красного здания, висевшего над пропастью, которое приметили издалека еще на подходах к скиту — и успели надеть легкие греческие рясы. Без них греки-священнослужители не входят в храм. С колокольни, расположенной недалеко за стеной, ограждающей площадь с храмом и архондариком, послышался звон ко всенощной. На свою афонскую (из валяной шерсти) камилавку я накинул почти не помявшуюся в рюкзаке наме́тку, которую по случаю приобрел в лавке Пантелеимонова монастыря, и еще раз убедился в ее удобстве для путешествующего монаха. Действительно, для того, чтобы случайно не повредить современный русский клобук, его приходится переносить в специальной круглой коробке. А небольшая афонская камилавка — всегда на голове, и оттого не мнется в любом путешествии, выполняя роль скуфейки. Но стоит лишь надеть на нее тонкую, невесомую и практически не занимающую в багаже место наметку, как она превращается в настоящий монашеский клобук. Аналогичным образом, кстати, шились и древние русские клобуки, также состоявшие из двух частей: круглой небольшой шапочки-камилавки и самого клобука, сшитого в виде островерхого, похожего на шлем, матерчатого куколя, который надевали поверх камилавочки. На древнерусских иконах, кстати, монахи изображаются именно в таких клобуках.
Почти все скитяне уже собрались в Кириаконе. Подтягивались еще только греки-паломники, а с ними и мы — три русских странника. Иконостас мягко светился разноцветными огоньками лампад и немногочисленных свечей. Всё остальное пространство храма тонуло в сумраке, который сгущался по мере удаления от иконостаса к западной стене. Там, при входе, мы заметили несколько свободных стасидий. Совершив обычное поклонение праздничной и храмовой иконам, а также всем присутствующим, мы встали в свои «формы» слева от входа. На клиросе прибавили огня в масляной лампе и раскрыли Постную Триодь. Прозвучал начальный возглас служащего иеромонаха и неспешно потекла афонская всенощная. Ритмическое пение мужских голосов действовало завораживающе. Из открытых Царских врат медленно поплыли струи сизоватого кадильного дыма. Аромат усилился, когда пономарь с возду́хом на плечах, покинув алтарь, начал совершать каждение всего храма. В руке у него была каци́я [19] — ручная кадильница в виде серебряного дракона с загнутым вверх и вперед хвостом. С хвоста свисало несколько бубенцов. Снизу, к животу чудовища крепилась вертикальная рукоять, которую он сжимал правой рукой, а тело дракона было вытянуто горизонтально вдоль всего предплечья, почти до сгиба его локтя. Обходя по кругу иконы, а затем каждого, кто находился в храме, пономарь одновременно совершал кадильницей легкие маятниковые движения в горизонтальной плоскости. Дракон при этом приветливо помахивал хвостом то вправо, то влево, ритмично звякая бубенцами. Чрезвычайно ловко пономарь приноравливал глухое позвякивание своих бубенцов к четкому ритму песнопений. Чихи-чихи-чихи-чихи — отбивали ритм бубенцы, необыкновенно воодушевляя и самих певцов, и всех молящихся. Было заметно, что ритм и музыка божественных песнопений захватили их полностью, заставив совершенно оторваться от обыденного, земного и тленного, чтобы приобщить к божественному и нетленному. Совершая по четкам Иисусову молитву, я тоже почувствовал, будто улетаю в какое-то иное пространство, в тот мир, где царствует любовь Божия.