Чуть ниже Ксиропотама снег уже стаял. Здесь нам выходить. Отсюда до святого Пантелеимона рукой подать — всего лишь полчаса ходьбы. Машина ушла вниз, на Дафни, а мы двинулись прямо на закат солнца, которое оранжево-красными бликами заиграло на талой воде в придорожном акведуке. Знакомой уже тропой сквозь густую чащу и раздувшийся от воды ручей с громадными валунами мы направились к монастырю. Теперь можно было уже не торопиться, потому что русский архондарик доступен паломнику в любое время дня и ночи. В его дверь мы постучали, когда на небе уже высыпали звезды. У кельи лежала заботливо приготовленная охапка дров, и мы сразу же затопили печь. Наш добрый гостинник пошел к себе, чтобы заварить нам свежего чаю. Он показался нам ласковой мамой, которая, открыв дверь замерзшим детям, спешит их согреть теплым словом и горячим чаем. Келью уютно освещала керосиновая лампа. На единственном стуле между кроватями дымились чашки с чаем, а в это время отец дьякон, отхлебывая кипяток маленькими глотками, что-то писал, низко согнувшись над клочком бумаги. Он щурил глаза в толстых очках, кусал карандаш и чесал им за ухом, усиленно обдумывая какую-то мысль, а мы блаженно щурились на него, чувствуя, как согревается тело от печного тепла и горячего чая. Наконец, он выпрямился, радостно улыбаясь, и, подняв карандаш вверх, загадочным тоном произнес:
— А теперь я прочту вам маленькое прощальное стихотворение под названием «Святая Гора Афон».
Мы приготовились слушать, только что не мурлыкая от удовольствия.
Это коротенькое стихотворение настолько точно отразило наши прощальные чувства, с которыми мы шли навстречу заходящему солнцу по дороге от Ксиропотама к Пантелеимону, что у нас даже дыхание перехватило. Слава Богу, что я успел сфотографировать этот закатный миг. Проявив пленку по возвращении в Москву и глядя на снимок, мы еще раз удивились точности, с которой отцу дьякону удалось передать наше настроение (см. фото 18 на вкладке).
Наступил день отъезда. Было раннее утро. Чистое небо предвещало хорошую погоду. Взяв благословение у настоятеля, в пустом храме великомученика и целителя Пантелеимона мы отслужили молебен перед его чудотворной иконой, добавив специальные прошения из чина благословения путешествующих. Грустные минуты расставания заставили нас в последний раз опуститься на откидные сидения столетних стасидий. Кажется — и они не желали нас отпускать, крепко обняв своими руками-подлокотниками. Еще раз, прощаясь, приложились ко всем иконам, земно поклонились алтарю и его святыням, спели величание великомученику и, наконец, покинули ставший теперь для нас родным храм русской обители на Святой Афонской Горе. До прибытия корабля, который ходил в Уранополис во второй половине дня, времени было более чем достаточно, и поэтому мы решили не спеша отправиться вдоль берега к монастырю Дохиар, чтобы сесть на паром уже на его пристани. Ну, как нам было покинуть Святую Гору, не помолившись перед главной святыней этой обители — иконой «Скоропослушница»?!
Кончался март. В монастырском саду яблони были уже в цвету, а за стеной обители, чуть выше по склону, у отдельно стоящего параклиса [25] нежно-розовыми цветами на всю округу благоухало миндальное дерево. Его медовый аромат был так силен, что казалось, будто под деревом открыли бочку цветочного меда. Вероятно, где-то рядом была пасека, потому что вокруг дерева гудело множество пчел. Это — главные производители воска для свечей во всех афонских монастырях. Зашли мы на прощание и в заброшенные мастерские. Потухший горн уныло горбился посреди литейного цеха, а рядом с ним ржавел вальцовочный станок. Еще валялись на земле полосы и бруски металла в кузнечном цеху. Покрытый пылью, лежал на наковальне старый молот и громадные клещи, забытые здесь сто лет тому назад, а у стены — неиспользованные обода для бочек и несколько колес от телег, уже одетых в железные ободья. В соседнем цеху долгими десятилетиями пылились огромные станины токарных, фрезерных и сверлильных станков. Вокруг были разбросаны инструменты. Повсюду пыль, тишина и забвение. Но все же, несмотря на прохудившийся потолок и полное запустение, здесь все еще ощущалась былая мощь, которой отличался когда-то этот монастырь-труженик от всех других афонских обителей.