Роберт хохочет. Все это и правда выглядит весело, смешно и хорошо. Это может оказаться плохо только для Роберта, для него, потому что он не человек-жертва и не захочет бросить свою лабораторию, у него там рождается интересный процесс, и докторскую он пишет. Хотя писать диссертацию у нас в институте считается стыдно, это «для себя», и многие талантливые ребята считают более честным сейчас диссертации не писать, а работать, выполняя заказы промышленности. Проблема отдачи — проблема номер один для нашего института. Все это довольно тяжело примиряется: сегодняшние нужды страны, подлинно научная исследовательская работа, проблема отдачи и пресловутые диссертации. А главная непримиримость заключена в двух словах — быстро и хорошо. Вот чего мы никак не можем. Мы можем быстро и плохо, хорошо и медленно. Медленно, чтобы как следует подумать. Годы там, где мы сейчас считаем месяцами. А этого нам не могут позволить.
— «А когда мы оба, то я не знаю, что мы делаем», — смеется Роберт.
— Очень смешно, очень смешно, блеск, — шепчет Белла и бежит в гастроном.
Роберт звонит, зовет Завадского. Мы все живем в одном доме, или в соседнем, или через пять домов отсюда. И я переезжаю на следующей неделе. Одинаковые дома, одинаковые лестницы, одинаковые квартиры, обставлены одинаково. Наши квартиры наполнены магнитофонами, телевизорами, проигрывателями, транзисторами, холодильниками.
Завадский входит с видом человека, который смеялся на лестнице и намерен смеяться весь вечер.
— Он еще станет бюрократом, клянусь. Это не шутка, перемена пе-аш среды. Я уже вижу на его лице отблеск чего-то такого.
— Вы, ребята, на первых порах будете мне помогать, — просит Роберт, пожалуй, чуть серьезнее, чем ему бы хотелось.
— Это ты будешь нам помогать, — говорит Завадский, укладываясь в кресло. — Заявляю официально, что я решил пойти по пути хулиганства. Будут хулиганить, не ходить, не писать. Все кончаю — заседания, бумаги, все. Точка. И потом, мне нужен зам по технологии и бюрократизму, ты мне его дай. — Завадский потирает руки и заглядывает нам в глаза.
— Должен дать, — говорю я, — ты теперь все всем должен.
— Молчать! Знайте свое место! — отвечает Роберт. — Я вас вызову через секретаря.
— Глупенький, — говорю я, — жизнь сенсаций коротка. Пользуйся.
— А письмо сегодня было? — спрашивает Роберт Завадского.
Тот краснеет: одна ленинградская девушка пишет ему письма чуть не каждый день. Сегодня письмо было.
— Тогда женись, — смеется Роберт.
Появившаяся в дверях Белла мгновенно подхватывает:
— Правда, почему вы не женитесь?
— Она испортит весь мой порядок. Я тогда ничего не найду. Я знаю. Я пробовал. Я был почти женат.
— Это так плохо? — спрашивает Белла, глядя на Роберта.
— Все лежало не на месте. Клянусь. Это было ужасно! И она все время напевала.
— Та была другая.
— Звали ее так же, — смеется Завадский. — Ира. Все они Иры. Клянусь.
— Письма она пишет изумительные, — говорит Роберт. — Женись на ней, старик. Хорошая девочка. И влюблена. Если бы мне писали такие письма!
— Хватит, ребята, хватит. Серьезно прошу, — молит Завадский, вступитесь за меня, Маша.
Я знаю, как ему неловко. Знаю, что ему неловко, даже когда он видит в почтовом ящике конверт с синими и красными полосками — авиа, хотя и приятно. Я знаю это так, как будто сама по утрам вынимаю из ящика пестрые конверты с чьей-то надеждой, которую я обману.
Я говорю:
— А директор? Надо разделить функции обязательно.
— С директором надо поступить так, — говорит Завадский, — посадить его за столик, константочки какие-нибудь снимать. Пусть у него будет свой столичек.
Химик-фанатик готов посадить всех за столичек. Беспокоится, что руководители науки все дальше отходят от науки.
— Ребята, — говорю я, — благословите меня, я написала бумагу, убедительно доказывающую, что мои темы, обе притом, на данный момент всего лишь красивая сказка.
— Не связывайся с Тережем, прошу тебя, Машок, — быстро произносит Роберт, — его голыми руками не возьмешь. Начнется канитель. Лучше не лезь в это дело.
— Я же сказала: убедительно доказывающую.
— А я сказал, не лезь. Оставь. Ты не знаешь, как к нему относится Дир. Тереж для него персона грата. Причины мне абсолютно непонятны и неизвестны, но факт. Умный Дир доверяет Тережу. А Тереж… это Тереж…
— Неужели! — восклицаю я с насмешливостью, которая ни до кого не доходит.
— Понимаешь, миленькая моя, — продолжает Роберт, — все, что ты скажешь, будет верно, а выглядеть будет так, что ты плохая. Полимеры, которые Тереж наобещал Комитету, очень нужны. Как хлеб и воздух. Он их обещал, он их расписал, у Комитета глаза горят, он их почти сделал, на словах, во всяком случае. А ты являешься и доказываешь, что все не так и полимера не будет. Ты же окажешься плохая, ты, ты…
— Пусть, — отвечаю я туповато. — Подумаешь!
— Нет, не пусть, ты не хуже меня знаешь, что не пусть. — Роберт смеется. — И вообще не спеши. Поработай. Годик-другой. Поработай, поломай мозги. Может быть, и сделаешь. Тогда грудь в крестах.
— Ты что, репетируешь новый стиль? Мне не нравится.
