— Хочешь совета? Не связывайся. Не трать силы понапрасну. Не пиши своих грозных бумаг, плюнь, перетерпи, спусти на тормозах. Будь мудрой и спокойной, и ты победишь. А все остальное ерунда, само засохнет и отпадет. Потерпи, время работает на нас, ты будешь делать настоящее дело. Но до настоящего дела тоже надо дойти, и по нелегкой дорожке. Будь умницей, верь в меня, твоего руководителя.
Отличная тронная речь. Ладно. Он не хочет быть сегодня серьезным. Простим его. Раз он сегодня именинник.
— Это глубоко ненормальная вещь, которая ведет к глубоко ненормальным последствиям, — говорит Леонид Петрович Завадский. — Уйма вашего времени и сил уйдет — на что? Жаль? Очень. А что делать? Я с Робертом не согласен. Надо ввязаться в драку. Очень неохота, я понимаю, я-то понимаю. А выхода нет. Мой отец всегда говорит: «Скупой два раза заплатит, ленивый два раза сделает». Но трудно вам будет, ох.
И смотрит на меня печально, уныло, рукой подпер подбородок, пригорюнился. Уже видит, как от меня остались рожки да ножки. Такой, значит, страшный Тереж. Поддержали меня друзья. Да, боже мой, я ведь знаю, что такие вещи все равно решаешь одна и делаешь одна.
Приходят физики, мы наливаем рюмки, и начинается обычный застольный шум, где все серьезное, составляющее смысл нашей жизни, выражается в шутливой форме. Недаром в институте, на ученых советах, на отчетах, на летучках, самым главным кажется, кто кого перешутит. Великое дело перешутить. Перешутил — победил. Шутить надо на тему. Мы всегда шутим на тему.
— Давай, Роб, развивай кипучую бездеятельность!
— Да, я читал. Работа непонятная, очевидно, хорошая.
— …А что химфизика…
— …В химфизике нахалы, но не дураки.
— Не робей, старик. Будешь замдир хоть куда. Только ставь на правильную лошадку и добивайся независимости.
— К сожалению, даже из таблицы умножения можно сделать неправильное употребление.
— Задача начальства — защищать своих подчиненных от происков вышестоящего начальства, я на тебя надеюсь, Роб, — говорю я.
Ни на минуту не прекращаю я думать о темах 1 и 2, даже если мне кажется, что я думаю о другом, сплю, смеюсь и пью вино за здоровье нового замдира. Все мы так. Всем нам сказали: встань в угол и не думай о белом медведе, а мы стоим и думаем только о нем.
Я поднимаюсь и говорю с волнением, глядя на физиков, которые держатся изумительно дружно, умеют веселиться, умеют работать, у них золотые руки, светлые головы…
— Переходите в нашу лабораторию!
— Этот маленький тост произнесен с большим чувством, — смеется Роберт.
Все-таки он благородный парень и друг, физики ему самому нужны, но он готов их уступить.
— Переходите, — прошу я, — и мы начнем интересную работу. Вам будет предоставлена самостоятельность, переходите, ребята. И выпьем за нашего нового замдира.
— А я хочу стать замом себя по науке, — грустно говорит Завадский, — и больше мне ничего в жизни не надо, клянусь.
Я думаю о девушке, которая пишет ему письма каждый день. Нет, с письмами у нее ничего не получится, тысяча километров — надежная гарантия. Ей надо приехать и не тронуть ни одной бумаги, не двинуть ни одной вещи. Говорят, у Леонида Петровича дома все здорово устроено, называется порядок беспорядка или, наоборот, беспорядок, порядка. Все перевернуто, почти нереально, предметный мир висит в воздухе. Но весь этот хаос подчиняется своему хозяину.
За столом продолжают обсуждать дела института. Беда, что мы ни о чем другом не можем говорить.
— Почему мы такие отсталые, почему мы не танцуем твист? — спрашивает Белла.
— Мы танцуем, — отвечают физики.
«Они танцуют», — думаю я.
— Все старухи в Чехословакии танцуют твист, — говорит Белла.
— Твист обеспечит вам великолепный брюшной пресс. Это спорт, подкрепленный музыкой и неутомительными тренировками. Три месяца тренировок — и вы в полном порядке, — говорит Роберт.
— А что же ты? — спрашиваю я.
— У меня нет как раз этих трех месяцев, старушка, — отвечает он. — У меня нет даже трех дней…
Это правда. Казалось бы, что, живя в провинции, мы должны иметь свободное время, но его нет у нас. Мы бежим в том же темпе, что и наши коллеги в столичных городах, и мы бежим быстро, а надо бежать еще быстрей.
— Беллочка, — говорит Роберт ласково, — восполняет все мои просчеты и недоделки. Она моя художественная часть.
— Больше я не буду твоей художественной частью, — заявляет Белла, поступлю на службу и выработаю себе новую линию поведения. Буду учиться смотреть в окно, когда мне не хочется разговаривать. Как Маша.
— Молодец! — восхищается Роберт.
Темы 1 и 2 — это химия, моя профессия, но за всем этим стоит седой краснолицый человек, который с самого начала внимательно смотрит на меня, пошучивает, ждет. Он ждет открытого боя. Вряд ли он рассчитывал на то, что я буду молчать. А может быть, он как раз на это рассчитывал.
