— Я могла бы тебя убить за этот вид, — сказала я.
Она была довольна, что произвела на меня впечатление. И на других посетителей кафе она произвела впечатление. В довершение всего она закурила, на ее лице появилось философское выражение. Я знала это выражение.
— Смотрю я на вас, — сказала она, — на тебя, на Роберта, на Завадского, и думаю, вы живете в искусственных условиях, ограниченных средой…
— Что?
— Вы не знаете и никогда не знали жизни, хотя вы и то и се, и в Комитете вас слушают, и в обком приглашают, и назначают, и выбирают, и делают вас материально ответственными. Все как будто очень серьезно. Химия, промышленность! А на самом деле вы давным-давно ушли от реальной жизни. Звучит, может быть, парадоксом.
— Звучит идиотством и пошлостью, но я тебя умоляю пойти в уборную и смыть с себя хотя бы часть краски.
— Даю честное слово, что смыть невозможно. Это химия. И я тебя, в свою очередь, умоляю об этом не говорить, чтобы не отравлять мне жизнь.
К нам подошла незнакомая высокая девушка в огромной шапке и сказала:
— Общая сумма двести.
Белла ответила:
— Большое спасибо, — и подобострастно посмотрела на девушку.
Девушка бросила:
— Договорились.
И отошла.
— Спекулянтка? — спросила я.
— Почему обязательно спекулянтка? Если не работаете лаборатории синтеза, то уже спекулянтка. Как раз наоборот. Не спекулянтка.
— А за что двести?
— А за пальто.
— Какое? Интересно.
— Мы меняемся. Я отдаю ей старое платье, синий плащ, туфли и всякую ерунду. На сумму. А она мне пальто. Обмен проходит без живых денег.
— Выгодный, наверно, обменчик.
— Все люди считают себя очень практичными. Она — себя, а ты — себя. А мне нужно пальто.
Белла и раньше, в Ленинграде, меняла, свои платья, резала их, дарила, давала подругам поносить. Я понимала, что Беллу обдерут, но уж тут ничего не поделаешь. Мы молча стали пить кофе.
Молодые люди за соседними столиками иногда смотрели в нашу сторону и махали нам рукой. Теперь с ними сидела неспекулянтка в шапке.
— Мы пришли сюда для встречи с этой дамой? — спросила я.
— Нет.
— А их ты знаешь? — Я кивнула в сторону молодых людей.
— Этого я не могу сказать. Но я с ними дружу.
Мне стало смешно, фокусы ее и ломанье дурацкое.
— Жалко Роберта, — сказала я, — он хороший и нормальный человек.
— Даже слишком, — ответила Белла. — В том-то и беда.
Она отодвинула чашку и посмотрела на меня без улыбки. Нахмурилась. Опять фокусы, подумала я. Но это были не фокусы. К нам шел тот невзрачный главный мальчик из компании молодых людей. Он подошел, поклонился, взял Беллу за руку и сел на стул боком. Он был худощав, мал ростом, глазаст. Лицо его имело почти треугольную форму, узкое внизу, оно несоразмерно расширялось в верхней части. Главным, почти единственным в этом лице были глаза.
«Похож на гипнотизера», — почему-то подумала я.
— Что-нибудь изменилось? — спросил он приятным, глуховатым, тоже гипнотическим голосом.
— Не знаю, — тихо ответила Белла. — Познакомься с моим старым другом Машей.
Он встал, еще раз поклонился и опять сел.
— Я как вас увидел, сразу понял: друзья, — сказал он мне. — Вы страшно непохожи. Это — важное условие для дружбы. Так как же? Едешь с нами?
— Не знаю.
— Я тоже не знаю, — тихо и виновато произнес он. — Тебе решать, что нам делать.
— Я подумаю. Подумаю и решу.
— Ты подумай, — обрадовался он. — Когда ты говоришь «Я подумаю», я уже знаю, что ничего хорошего не будет. Новая наука бихевиоризм, которая изучает поведение и слова человека; ты для этой науки совершенно бесполезный предмет. Нуль. И для любой другой тоже. Тебя нельзя изучать, милая.
— И не изучай, — ответила Белла.
— А с другой стороны… — сказал он и надолго замолчал.
— Что? — спросила Белла. — Скажешь наконец?
— Я тебя вижу насквозь.
— Все меня видят насквозь, в том-то и дело, — усмехнулась Белла, — все. Маша, например, тоже. Правда, Маша?
Теперь они смотрели друг на друга, и я опустила голову. И ждала, когда отойдет этот треугольный гипнотизер в потрепанных джинсах. Он скоро отошел.
Можно было платить и уходить. Больше, наверно, Белла сюрпризов не приготовила.
За наш столик уселся упитанный старик с молоденькой девушкой. Он громко ел, громко пил и громко расспрашивал девушку.
«А они что?» — громко кричал он, наверно оттого, что сам плохо слышал. Девушка отвечала тихой скороговоркой: «А он тогда взял свой чемодан и ушел». — «И правильно сделал! — кричал старик. — А она?» — «А ода ничего, продолжала работать в нашей организации». — «Правильно делала! — кричал старик. — А вы что?»
И официантки разгневались и стали у стены совещаться, нарушает старик порядок или нет тем, что так громко кричит.
— Он тебе понравился? — спрашивает Белла, когда мы выходим из кафе.
По правде говоря, он мне чем-то понравился.
— Нет.
— Ты его не знаешь, — говорит Белла кротко. Она хочет разговаривать. Я спрашиваю, чем он занимается, и узнаю, что он реставратор икон.
