— Для чего работа? — резко спрашивает Дир. — Процесс известен. Для чего работа?
— Работа теоретическая, — тихо и яростно отвечает Завадский. Прекрасная тема. Честная, настоящая.
Главный инженер:
— Наш институт прикладной, все работы должны иметь практический выход.
Дир:
— Мы строим промышленность. Это вообще недиссертабельно. Тем более что процесс известен, с хлором. Англичане передали нам его методику.
Роберт Иванов невыносимо небрежным тоном:
— Ах, что нам англичане! Мы сами с усами.
Поднимается шум.
— Выдача!
— Наука!
— Для науки есть Академия наук! — кричат сторонники практического направления института.
— У А-эн чистая наука! Там чистые ученые!
— А я горжусь, что я грязный ученый!
Встает аспирант, похожий на всех аспирантов, немного затюканный, и вякает что-то насчет американцев. Мы их, они нас, в конце концов мы их. В защиту своей темы. Тема остается за ним.
Директор не против аспиранта и его темы, но не пропускает случая, чтобы напомнить нам о задачах сегодняшнего дня. Сказать: «Поторапливайтесь, ребята. Жмите. Потом наука».
Последние шутки дошучиваются в коридоре под доской Почета, здесь же доделываются те дела, которые не доделались в зале.
— Зайди, старик, взгляни на моностат. Опять не работает.
— Метод личных контактов наиболее продуктивен не только в политике, но и в науке. С тебя пол-литра.
После «Субботнего кино» всем хочется быть вежливыми, тихими и уступчивыми.
Я подхожу к директору.
— Сергей Сергеевич, все-таки поддержите меня перед. Комитетом, чтобы с нас сняли эти темы. Помогите.
Дир задумывается. Отвечает спокойно:
— У нас сейчас работает компетентная комиссия, Учтите.
Дир, он часто так, про что ему ни скажи, отвечает серьезно и вдумчиво про другое. Что я должна учесть?
— Комиссия? — говорю я. — Какая комиссия? Пусть эта комиссия проверит меня.
— Что передать Тимакову? — спрашивает Тереж, появляясь из-под земли. Опять он, черт лысый, тянет, я ведь Тимакова тридцать лет знаю, повадки его. Что передавать?
— Да вроде ничего, — отвечает Дир, — я на той неделе сам там буду.
— Ай Москва, Москва! — бормочет Тереж. — Москва, Москва!
И смотрит на меня.
Да и что Дир, да и кто нам поможет, если мы сами себе не поможем! Но хоть ящик будет. Это еще несколько месяцев работы по теме № 3.
В нашем микрорайоне есть все, что надо человеку. И даже расположено по странной случайности в известной последовательности. Вначале родильный дом. Поблизости детские ясли и детский сад. Две школы, гастроном и еще гастроном. Булочная-кондитерская. Овощи — фрукты. Мясо — рыба. Кулинария. Ювелирные изделия. Мебель — подарки новоселам. Электротовары. Книги. Одежда. Аптека. Ларьки «Пиво — воды». Кинотеатр. Загс. Дворец культуры. Поликлиника. Больница. Кладбище.
Я иду по улице, миную свой дом и иду дальше, мимо новых домов и окон с листьями и шторами, с банками огурцов и свеклы на подоконниках.
Улица пахнет рыбой и сосной. Удивительная особенность наших мест: пахнет тем, чего нет.
Иду, а завтра десять человек спросят, почему я так долго, в одиночестве, в темноте гуляла по улице, был сильный ветер.
Белла думала, что я иду к ним, и сказала об этом Роберту. Он махал мне из окна, но я не заметила.
— Куда это вы шествовали, кто вас за углом ждал, признавайтесь! — спросила Зинаида, грамматическая женщина.
— Выхожу вчера с тренировок, вижу, вы идете, и так мне вдруг захотелось выпить с вами за удачу, а где здесь выпить, в шалман вы не пойдете все равно, — сказал Веткин. — А может быть, и пошли?
Вот так у нас можно побродить вечером в полном одиночестве по проспекту, по необжитой и ветреной нашей улице.
Я бы обрадовалась, если бы мне помешали гулять. Одиночество — хорошая штука, мне его хватает. Так тоскливо бывает вечером и утром, так чисто и тихо в квартире, которая вдруг перестает казаться уютной и даже нужной. Затихает улица, умолкает двор, только ветер шумит, бьет в крышу, а она над самой головой. Ветер плещется волнами, набегает, откатывает. И наступает минута, когда ты никому не нужна и никому до тебя дела нет, только телевизору. Он с тобой разговаривает, обращается к тебе с неизменной вежливостью, с казенной приветливостью, и садишься ты перед телевизором и начинаешь с ним общаться. Здравствуй, дорогой, все-таки ты живой!
А иногда я делаю так: включу на кухне телевизор, а в комнате запущу-приемник и хожу — то там послушаю музыку, то там посмотрю, что делается. Так хорошо!
Но если ляжешь на диван, будет плохо.
В эту субботу я жду гостей. Первым приходит Завадский.
— Мне сказали в семь, я пришел в семь, — говорит он. — И принес подкрепление.
Он вытаскивает бутылки.
— Где-то у меня еще было пол-литра, ей-богу, — бормочет он, ощупывая себя.
— Я вас, оказывается, совсем плохо знаю, — говорю я. — Носите в кардане пол-литра и называете это подкреплением.
— И хорошо, что вы меня не знаете. Это дает вам возможность думать обо мне лучше, чем я есть, — скромненько отвечает Леонид Петрович и идет по квартире, оглядывая стены и потолки.
Моя квартира. Комната; — двадцать три метра. Кухня — девять. Ванная, уборная, стенной шкаф, антресоль.
