В комнате блестящий, как будто из стекла, письменный стол, диван с красной обивкой, два кресла с синей обивкой, теплые декоративные пятна, чтобы их черт побрал, от них устают глаза, журнальный столик в форме утюга — пустоватая и безликая обстановка современного гостиничного номера, смягченная корешками книг на полках вдоль стен.
— Мило, мило, — расхваливает Леонид Петрович то, что уже видел и хвалил.
На балконной двери занавеска, похожая на сшитые флаги. И гостиничная чистота. И, может быть, гостиничная тоска.
— Маша, — говорит Леонид Петрович, — посидим, пока гости не пришли. Поговорим.
Мы садимся в комнате на диван, улыбаемся и молчим. И я немного пугаюсь этого молчания, мне неловко, но не могу придумать, о чем говорить.
— Почему вы молчите, Маша? — спрашивает Леонид Петрович.
Что-то есть между нами, что мешает говорить о неважном, что-то, значит, есть, отчего мы молчим. Мы это оба знаем.
— Давайте говорить, — просит Леонид Петрович.
— Давайте. Говорите сперва вы.
— Бесполезно. Сейчас придут Белла с Робертом и все равно помешают, так что лучше не начинать. У меня такое чувство, что они сию минуту придут.
— У меня тоже.
— Хотя я их люблю.
— Можно считать, что мы уже разговариваем.
Леонид Петрович улыбается.
— Иногда, Маша, мысленно я разговариваю с вами, все вам рассказываю, а вы внимательно слушаете. И никто не мешает. Хорошо, правда?
Я молчу.
— Вы умеете слушать; Ценное качество. Некоторые женщины совсем не умеют слушать. Они все сами знают. Но зато умеют напевать. А я совершенно не выношу домашнего пения, должен признаться. Видите ли. Маша, у каждого есть свои пунктики. У меня есть. А у вас?
Я молчу и молчу. Пунктики — это неважно.
— Смешно то, что я люблю не только, когда вы слушаете, но и когда вы не слушаете. А вы здорово умеете не слушать. Правда, Маша?
— Правда, — соглашаюсь я. — В данном случае была причина: я думала.
— Вы, конечно, не скажете, о чем. Я и не спрашиваю. Хотя, признаться, хотел бы знать. Но когда-нибудь вы скажете?
Не знаю, скажу или нет и надо ли говорить. Просто раз от разу, что мы с ним видимся, я привыкаю к нему, и начинаю его понимать, и начинаю радоваться этому пониманию, и волноваться, и о чем-то жалеть. А о чем мне жалеть? Иногда мне кажется, что я в жизни пропустила свое счастье и свою любовь и больше уже ничего не будет. А если будет, то это не Леонид Петрович, того бы я теперь сразу узнала, мгновенно. А Леонид Петрович никого здесь больше нет, он хороший человек, мне близкий, даже разговаривать не надо, все ясно, все известно. И это, между прочим, страшная сила. Что он там говорит, не знаю, не слушала, а оказывается, знаю, все слышала, все запомнила. Удивительно. И привыкаешь, начинаешь это ценить, но все равно жаль чего-то, и грустно, и непонятно. Хорошо, что звонят в дверь Белла и Роберт.
— Пришли, — говорит Леонид Петрович.
Белла объявляет:
— Самое лучшее место у нее в квартире — кухня.
Она идет на кухню. На широком крашеном подоконнике стоят листочки в горшках. Их много, и они падают вниз на слабых стеблях, похожих на картофельные ростки, перепутываются, и эта хрупкая светло-зеленая неразбериха тянется почти до пола.
— Эти умирающие от недостатка влаги листки придают, — замечает Белла, — весьма эффектны.
— Нравится? — спрашиваю я.
— Их бы полить, — говорит она и вдруг кричит: — Ро-обик!
— Что, детка? Что ты орешь? — Роберт появляется в дверях.
— Посмотри листики.
— Очень, очень мило, — хвалит пришедший следом Завадский.
И к голосу его я привыкла, голос хороший, что бы он ни говорил, даже это свое «мило, очень мило».
— А чем мило? — спрашиваю я. — Что мило?
— Все-все, — отвечает он скороговоркой, — все-все.
Роберт молчит. А Белла продолжает:
— Сделать из листьев всю стенку в комнате, около стены поставить скамейку…
— Ей-богу, пахнет цыплятами-табака, — произносит Завадский своим радостным голосом.
— Постаралась, — говорю я, — начальство в гостях.
— А что, между прочим, когда Робик не был замдиром, его так не угощали, — говорит Белла в какой-то странной запальчивости.
— За такой воздух все отдать! — Леонид Петрович подходит к открытой балконной двери. — Чем это так пахнет?
— Персидская сирень с кладбища, — объясняю я.
— Пахнет рекой, — говорит Роберт и кашляет, как больной, и хлопает себя по груди. — Сыровато.
— У тебя кашель, милый! — восклицает Белла паническим голосом жены, которая больше всего боится болезней мужа. — Будешь пить молоко с медом. Проклятая химия! Ненавижу ее! Маша, у тебя, конечно, нет молока?
Я вынимаю молоко из холодильника, но она уже забыла про него.
На некоторое время жареные цыплята заслоняют привычный круг наших тем.
— Эх, — вздыхает Роберт, — не хватает в нашей жизни «Арагви»! Вот теперь, когда есть деньги. А было «Арагви» — не было денег. Все так устроено, клянусь честью! Я ошибаюсь? Поправьте меня. — Теперь ему хочется покурить, побеседовать, пожаловаться на жизнь.
— Тебе только этого не хватает? — спрашивает Леонид Петрович добродушно.
