— Да к тому, что надо верить людям. Чего вы боитесь? Почему не верите чиновникам из Минкульта? Почему считаете их хуже и тупее, чем мы с вами? Я им верю. Они нас поддержат, потому что такие же, как и мы с вами, мечтают продать этот музей.
— Я фофсе не мечтаю! — от волнения или возмущения в произношении Пузырева сверкнул детский акцент. — Зачем вы мне это говорите?
— Чтоб вы перестали считать меня картонным заместителем, Иван Иваныч, — серьезно сказал Эдик. — Не мечтаете — и хорошо, я буду вами гордиться. Но я нахожусь здесь именно из-за музея, а не из-за фантазий полковника Онищенко. Он хочет использовать музей как прикрытие для своих делишек, так почему бы нам не использовать его делишки для прикрытия музея? Я — ваш настоящий заместитель. Согласны?
— Ну… предположим, — осторожно сказал Пузырев. — И что вы предлагаете?
— Как что? Спасать картины и сохранять их. Для этого мне нужна ваша помощь, как директора. Что я один, с кисточкой, наспасаю? Нам нужен настоящий реставрационный центр. Для начала выделите для него помещения, а я поищу реставраторов подходящей квалификации.
— Помещений… — Пузырев говорил все еще неуверенно, — помещений, положим… у нас хватает… но средств на…
— Средства я возьму у полковника, — перебил Эдик. — Я знаю, чем это обосновать. Чтобы подделать эти финтифлюшки, надо научиться подделывать вообще, изучить этот вопрос. Углубленно. Так как? Будем спасать картины?
— Ну… спасайте, — решился Пузырев. — Реставрация — дело нужное… У нас в запасниках… есть картины, которые требуют реставрации. Если Вы так ставите вопрос, я возражать не намерен. — И Пузырев, помешкав, все-таки пожал протянутую Эдиком руку, и тут же едва не пожалел об этом, ибо Эдик так ее и не отпустил, пока не вырвал согласия директора на выдачу ему для работы уже начатого Моне, который явно требует реставрации. А потом — и Шагала заодно, из витебской серии.
Директор, как чувствовал Эдик, еще сопротивлялся. Вырвать согласие — и отдать картины, это разные вещи, а Шагала Пузырев отдавать не спешил, откладывая на потом. Шагала подделать легче, он почти наш современник, да и состав красок наш, российский, и Эдик, чтоб директор «дозрел», принялся долбить крепость в двух местах, надеясь, что она падет. Так, были написаны заявления на прием в Российский музей его друзей — Ивана — водителем и Таньки — пока что уборщицей, а затем Эдик убедил Пузырева позвонить Андрею Ростовцеву сегодня же, да что откладывать? Прямо сейчас! Услышав о возможном спонсоре, он все тут же бросит, всех студентов своих, и прискачет, и Онищенко будет доволен такой оперативностью и сам быстрей зашевелится, чтобы деньги выбить из спонсора… ну, и Шагала, пока ждем, давайте заодно посмотрим…
Этот натиск принес успех — директор опомнился только когда Эдик, упаковывая в хранилище картину Шагала, стал поглядывать и на две очень древние, ценные, но побитые иконы. Опомнился — и заслонил их от жадных взглядов подлого заместителя своим телом, и наглец только облизнулся.
Но — странное дело! — все мучения директора мигом кончились, сменившись диким приливом уверенности и даже наглости, когда Эдик буднично затолкал бесценного Шагала и бесценного Моне в багажник побитой «копейки», за рулем которой презрительно лыбилась рыжая новая уборщица. Эдик уехал, а заряд наглости, что остался после него, погнал директора Пузырева в несколько неожиданном направлении.
Директор Пузырев ощутил такую уверенность в себе, что решил трахнуть, наконец, свою секретаршу Людочку. Эдик слишком уж верил людям, и потому ошибся в своей оценке их отношений — так далеко те не зашли. Людочка работала всего пару месяцев, а у Пузырева имелась красавица жена и двое детей. Как водится у мужиков его возраста, жена уже не вдохновляла на подвиги, и потому блондинка-секретарша так и просилась в штампованный сюжет отношений между начальником и секретаршей. У Людочки имелся жених, нехилый парень, и робким атакам директора мешал страх… который и увез в своем багажнике, как оказалось, наглый Эд, вместе с картинами.
Директор даже дверь в свой кабинет не запер. Идя на штурм, он загадал: «Если успею до прихода Ростовцева, то… Эдик прав». Руку со своего бедра Людочка привычно шлепнула, но рука против обыкновения не убралась — напротив, принялась исследовать ягодичные рельефы.
— Что такое?! — возмутилась было Людочка, поворачиваясь храбро лицом к супостату, но Пузырев залепил ее говорилку хозяйским долгим поцелуем. Конечно, жених… потом — жена и дети, наконец, и разница в возрасте, лет в пятнадцать… но все это куда-то исчезает, если всерьез разъяриться. После затухающих упреков и телодвижений Людочка сдалась, и пришла очередь выдавать упреки дубовому столу скрипучим своим голосом, а также терпеть посторонние тяжести и толчки — упреки и советы, которых никто не понял — купить для подобной работы спецстанок вроде дивана, а то нашел тут слесаря-универсала, сломаюсь от такой новой нагрузки…
