— Я им в глотки жадные вцепился, — самодовольно говорил Пузырев. — Эдик, как ты был прав, когда уговорил меня спасать российскую культуру. Подумай, ну чего бы им упираться? Конечно, у них выгода есть, но какая? Крохоборская. Совести у людей ни грамма. Ведь списывают, как утратившие ценность, как не поддающиеся восстановлению, списывают! И выкидывают после списания, попросту сжигают… кроме нескольких штук, которые вместо сжигания все-таки восстановят и продадут. Душа болит, Эдик. А у тебя?
— У меня тоже. Мы бы все спасли. Они еще по советской системе спасают, а при ней больше потерь, чем прибыли. Не то, что мы, по-новому, по демократическому — все сразу и без отходов. 21 век. Пришли новые люди, пришла новая культура. Эрмитажникам пора на свалку. Я горжусь вами, Иван Иваныч.
— Я, знаешь, тоже… — скромно сказал Пузырев. Непривычная лесть от Эдика заставила его разговориться. — Главное, принято принципиальное решение в нашу поддержку. И Эрмитажу, и Русскому приказано потрясти излишки из фондов. Но! На их усмотрение. Они ж заваль дадут, Эд. Ты их знаешь. Это не музейчики в областных городах, которые я в очередь строю. У этих с финансами проблем нет. У них туристы. У них реклама. Цены на билеты все окупают, высокие цены. Но и у них в обороне есть щель — им хочется больше. И я туда пролезу, Эд. Короче, с этими питерскими антеллигентами возни будет много. А ты хоть завтра можешь идти в Третьяковку. Директор тебя пустит. Ему велено с нами сотрудничать. Между нами, строго между нами — он собирается уходить со своего поста, по здоровью, на покой… и я порекомендовал на его место — тебя.
— Согласились?! — Эдик от неожиданности опешил. Раскурочить Третьяковку — это мечта каждого любителя живописи. У Эдика перехватило дыхание. — Неужели согласились?!
Пузырев лучился, как святой на иконе. Правда, не благодатью, а самодовольством.
— Согласятся. В принципе, им наверху плевать, раз я выдвигаю аргументы с портретами американских президентов. Но мнение Третьяковского старикана тоже следует учитывать. Скандал в прессе он может устроить, и ему есть на что кивать — на твою якобы некомпетентность. Это же издевательство — кто еще компетентнее тебя? Но формально он прав. И мне посоветовали договориться со стариканом по-хорошему, уломать его, что ли… вот и займись. Пока что идешь с обменом опытом по реставрации. Со всякой помощью. Ознакомишься с фондами, с работой.
Новости о Третьяковке Эдик оценил, однако чересчур боевой настрой Пузырева очень не нравился. Проклятый комиссаришка… казалось, он прорвал плотину. Снял порчу. Все замыслы, мечты и планы, которые строились с Пузыревым, и которые реально, ручками двигал Эдик, теперь решился толкать и сам Пузырев. Лично. Это вызывало опасения. Особенно по питерцам. Верно, питерцы на туристах жируют, и за мелкую подачку ничего ценного из фондов не отдадут. И Пузырев примется давить. Наезжать… от недоброго предчувствия у Эдика екнуло сердце. Зачем им делиться с Пузыревым? Наверняка они уже и сами наладили спасение шедевров по московскому способу. Эдик верил людям. Конечно, наладили. Конечно, не в московских масштабах, скорее втихую, но кое-какие картины в Эрмитаже наверняка уже копии. Висят где-то по темным углам. Им это понравится. Нет, питерцы без боя не сдадутся. Как бы Пузырев не наломал дров.
— Иван, — убито сказал Эдик, — не связывайся с эрмитажниками. Там деньги огромные. Сам подумай, у питерских волков наверняка выходы на самый верх есть, на самого президента России. Он же из Питера, так неужели не нашли общих знакомых? Твои чиновники просто утрутся.
— Президенту не до мелких склок, — отмахнулся Пузырев. — Это несерьезно. Я их раздавлю. Сломаю. Они травку щиплют, овечки музейные… хе-хе… волки! Скажешь тоже.
— Не щиплют, а стригут, — стоял на своем Эдик. — «Зелень» с туристов. И с запасников, путем списания. Мы им не нужны. А ты — наехать… может, лучше я? Быстрей договорюсь, вот увидишь.
— Ага. Ты веришь людям. Ты им все готов отдать, — ядовито сказал Пузырев. — О таком переговорщике они и мечтать не смеют. Вот фигу им. Третьяковку тряси, и хрыча этого, директора, добивай своей болтологией. Это твой уровень. И еще Онищенко — про него забыл?
— Забудешь, как же… — Эдик поморщился, — на днях опять лечу в пески и курганы.
— Сложности какие-то, да? Неужели опять закопал археологическую бомбу наподобие прежней? — Пузырев засмеялся. Сам невежественный, он любил подчеркнуть этот недостаток у других. Но тут он ошибся. Он спутал творчество с невежеством, они же всегда схожи, чисто внешне.
— Не знаю, бомба или нет — это Андрюха Ростовцев разглядит. Кое-что налепил, само собой, а то скучно. Но фантазировал в рамках инструкций. А это — скифское золото. Мы льем и закапываем вариацию на эту тему. Все.
— Что же тогда?
— Да наврал полкан как сивый мерин, — в сердцах сказал Эдик. — Вот немножко и беспокоюсь. Зачем мы это делаем?
Онищенко темнит, конечно, — сказал Пузырев. — Но у него работа такая. Правду никогда не скажет. Про нефть я ему верю. Тут он не врет, я проверял. А про остальное — он же сам себе не верит.
