И когда ночью Бера спросила Кнэфа, почему он поступал так, почему помогал, он повёл исцарапанными плечами и ответил фразой, которую Бера ненавидела до крика: «Ты же девушка».
И это сказал ей чародей, мужчина, который в Пустоши не сражался, а как девушка стоял в центре отряда и подпитывал силой броню воинов.
Кнэф часто говорил ей это «Ты же девушка», но Беру просто убила его внезапно открывшаяся снисходительность. Его жалость к слабой, замахнувшейся не на своё дело девушке.
Беру затрясло от обиды на страшную несправедливость – невозможность для неё без уловок стать полноценным стражем – и вспыхивающей в сердце злости. Больше всего на свете Бера хотела забыть слова Кнэфа, даже больше, чем оскорбления Ёфура, ведь гадости Ёфура она могла опровергнуть воспоминаниями о битвах с Кошмарами, а признание Кнэфа перечёркивало все её достижения, её гордость собой, её уверенность в том, что она достигла того, о чём мечтала.
Краснея, Бера соскочила на пол и пошлёпала к оружейной подставке. Тарелка отлетела в сторону. Бера схватила первый попавшийся меч и, вскочив на усыпанную перьями постель, толкнула плечо Кнэфа ногой, к лодыжке которой приклеилось белая пушинка.
– Просыпайся.
Пробуждение Ёфура должно было быть слаще варения из персиков с мёдом.
Едва очнувшись, ещё не открывая глаза, он улыбнулся и протянул руку, надеясь отыскать рядом тёплое женское тело, ночью по-змеиному извившееся в его руках. Как и многие северяне, Ёфур был очарован мифами о страстности южных женщин, а чародейка Амизи – как и для многих стражей – давно стала предметом его самых непристойных фантазий.
Но вместо шелковистой кожи под его пальцами оказался короткий жёсткий мех. Ёфур распахнул глаза: на кровати лежал песочного цвета лев. Степной кот открыл жёлтые глазищи и облизнул широкий нос.
Подавившись вскриком, Ёфур рванул назад и свалился с кровати. Путаясь в одеяле, пополз задом наперёд.
Лев зевнул, до хруста распахнув клыкастую пасть, и уткнулся мордой в подушку.
Голубые глаза Ёфура оставались круглыми от ужаса, он тяжело дышал.
О льве и львице Амизи он слышал, но не думал, что они свободно расхаживают по дому.
Плавно приподнявшись, Ёфур оглядел жёлто-охристую комнату, вспоминая, в какую из трёх дверей можно выйти из спальни.
Ночью страсть и плохое освещение, а теперь страх перед зверем помешал Ёфуру присмотреться к убранству в южном стиле, он лишь мельком удивился, как тонкие ножки кровати выдерживают вес громадного зверя.
Прикрывая пах скомканным одеялом, Ёфур отодвинулся к стене. Лев приоткрыл жёлтый глаз. Чтобы пройти в любую из дверей, надо было пройти мимо зубастой твари.
В мускулистую спину Ёфура подувал ветерок. Решётка на окне выглядела достаточно хлипкой, чтобы выбить её одним ударом. Ёфура не пугало даже то, что спальня Амизи на втором этаже. По крайней мере, при прыжке с такой высоты по мнению Ёфура больше шансов выжить, чем в сражении со львом, ведь рядом не было никакого оружия, даже жалкой шпильки.
Уже занеся руку над решёткой, Ёфур задумался о последствиях. Нет, не падения, а отношения Амизи к его побегу. Южная чародейка обладала характером капризным и упрямым, он уже полгода обхаживал её, и терять с таким трудом завоёванную благосклонность ему не хотелось.
Он боковым зрением, чтобы не злить хищника, оглядел льва. Тот не спал, но лежал расслабленно.
«Он ручной, он не тронул меня, пока я спал», – уняв внезапную дрожь в пальцах, Ёфур пошёл вдоль стены к дверям по другую сторону широкой кровати, ночь на которой принесла ему столько сумасшедшего блаженства.
Лев следил за ним ленивым сытым взглядом до двери в маленькую комнату с ванной и, развернув громадную голову, моргнул, когда Ёфур уже ступал на лестницу на нижний этаж.
Тут пахло свежим мясом, кровью. По коже Ёфура побежали мурашки, он подумал об окне и отругал себя за недостойную стража трусость.
Он сражался с воплощёнными кошмарами, а сейчас в доме прекрасной чародейки едва ли не дрожит от страха. Мысль о том, что с кошмарами он сражался в зачарованной броне и с зачарованным оружием, а сейчас у него только мужское оружие против женской холодности, Ёфур старался не думать.
Он расправил одеяло, которое комкал у паха, и обвязал вокруг бёдер, хотя это сковывало движения, и стал спускаться по наполированным ступеням. Лестница своим ворчливым поскрипыванием выдавала старость заново отделанного дома.
В тусклом свете сумрачного утра Ёфур прислушивался, присматривался к непривычным охристым стенам и пёстро раскрашенным папирусам. Мысленно он уже обустраивался здесь, ведь он сделал всё, что пожелала Амизи.
Угрызения совести на миг кольнули его, – он ведь лгал, Бера не была обузой, и хуже всех она точно не была, – но он тут же стал торопливо перебирать в памяти её оплошности, преувеличивать их глупость, упуская из виду, что ошибки допускали и другие стражи. К тому же разрыв с Берой принёс ему облегчение: не будет борьбы, постоянного напряжения из-за необходимости быть сильнее и быстрее Беры, ловчее справляться с кошмарами.
