— Яне могу… — еле слышно ответила Елисава, не столько узнав, сколько догадавшись, кто к ней обращается. — Я не буду больше ни смотреть на тебя, ни слушать.
— И правильно, — вставил Эйлив, чье крушение обернулось почти торжеством. — Харальд, я слышал, пел свои стихи — так, скорее всего, он их Добруше сочинял, а не тебе!
Стихи… В самом деле, там не было имени девы, к которой так стремился скальд. Его и не должно там быть. Нанна ниток, Герд из Гардов — так он ее называл, потому что женщин всегда называют каким-то кеннингом. А кеннинги подходят кому угодно. Это Елисава решила, что Герд из Гардов — это она, и Харальд ей так сказал. Но он мог, когда складывал эти строчки, думать о Доброгневе — для стиха это все равно.
— Эллисив, послушай…
— Я слишком долго слушала тебя. Но ты никогда не говоришь правды.
— Я скажу тебе правду.
Харальд опустился на колени возле нее, взял ее руки и силой отвел от лица. Елисава отвернулась, не открывая глаз, но он заговорил, глядя ей в лицо:
— Я скажу тебе правду. Поверишь ты мне или нет — твое дело, но я скажу. Да, у меня была любовь с Доброй, когда я жил в Кёнугарде. Ты была ребенком, а она — взрослой Девушкой. Я хотел ее — сам не знаю зачем, но кто из мужчин это знает? Я понимал, что она мне не подходит в жены. Ты подходила мне лучше. Я не посмел признаться Ярислейву и посватался к тебе. Я догадывался, что скорее всего он мне откажет…
— О Боже! — Елисава в отчаянии, осененная новой мыслью, попыталась вырвать руки, но он не пустил. — Ты ведь мне рассказывал… о Марии! Ты сам сказал, что сватался к ней, зная, что тебе откажут, потому что хотел не жениться, а чтобы Зоэ от тебя отвязалась! И ко мне ты сватался, чтобы от тебя отвязались с Добрушей!
— Тогда — да! — резко подтвердил Харальд и тряхнул ее руки.
Княжна поневоле взглянула на него. В его глазах были гнев и решимость, и она, словно завороженная, продолжала смотреть ему в лицо.
— Я десять лет мечтал вернуться к ней, и обещал ей это. А она обещала меня ждать. Я присылал мои сокровища, чтобы и Ярислейв, и она знали, что я выполняю свои обещания — добываю богатство и славу. А потом я вернулся и узнал, что она уже год как вышла замуж и уехала в Польшу. Я узнал, что никто не принуждал ее к этому браку, она согласилась сама. Я собирался ехать в Польшу, чтобы найти ее, посмотреть ей в глаза… Но не поехал. Потому что я увидел тебя! За десять лет ты перестала быть ребенком! Десять лет назад мне было не на что смотреть, но с тех пор ты сильно изменилась! Ты стала самой прекрасной женщиной, которую я знал. Ты стала лучше той Добры, которую я помнил. И я никуда не поехал. Мне никуда больше не нужно было ехать, потому что единственная женщина, которая мне нужна, находилась в Кёнугарде. Эта женщина — ты, Эллисив. Я лгал тебе о том, чтобы было десять лет назад, но я не лгу о том, что есть сейчас. И ни Эйлив, ни император Микаэль, ни Фенрир Волк не смогут опровергнуть мои слова. Ты вправе отказать мне. Но если ты откажешь… Если я потеряю тебя, я потеряю гораздо больше, чем все золото Миклагарда. Решай, Эллисив. Я клялся, что не стану тебя принуждать. И я не буду этого делать. Все зависит только от тебя.
Он отпустил ее руки, встал и отошел. Как во сне, Елисава поднялась и пошла прочь из гридницы.
— Эллисив! — окликнул ее Харальд, и она обернулась. Он стоял на том же месте, держа в ладони свой золотой крест со смарагдами. — Я не знаю, какое решение ты примешь. Но я даю тебе клятву, — он сжал крест в ладони, — я клянусь Богом, который все создал и всем правит, перед всеми этими людьми, перед моей дружиной и твоими братьями, памятью моего брата, святого Олава конунга, что никогда не назову своей королевой никакую другую женщину. Только тебя одну.
Но Елисава уже была не в силах оценить значение этой клятвы. Ничего не ответив, она вышла.
На лестнице, поднявшись на несколько ступенек, княжна вдруг обессилела и привалилась к перилам, а потом поползла вверх, едва переставляя ноги, будто древняя старуха. Ей хотелось плакать, но слез не было, тело налилось тяжестью, в голове была гулкая, мучительная пустота.
Соломка и Завиша, выбежав вслед за княжной из гридницы, подхватили ее под руки и почти волоком потащили наверх. Там ее уложили, освободили от очелья и ожерелий, и под причитания Буденихи Елисава наконец разрыдалась — от напряжения, которого больше не могла выносить.
Ни в этот, ни в следующий день Елисава не выходила в гридницу. Вечером и утром Харальд просился к ней, уговаривал выйти хотя бы в сени на несколько слов, но Елисава не могла его видеть. Ее навестил Владимир, спрашивал, чего она хочет и что ему теперь делать, но Елисава снова принималась плакать и отвечала, что ничего не знает. Она не могла простить Харальда, но, как ни странно, гнать его прочь с решительным, теперь уже окончательным, отказом у нее не хватало духу. Слишком она привыкла к тому, что их судьбы связаны, и не могла поверить, что ее жизнь разбита.
