На другой день после достопамятного пира от Харальда принесли подарки для всех родичей князя: женщинам — византийские ткани и украшения, мужчинам — оружие и вино. Были среди подарков несколько греческих икон, и Елисава усмехнулась, вспоминая тех несчастных монахов, которые сначала состязались за право похоронить у себя Харальда, а потом наперегонки убегали от него, когда он вдруг оказался живым. Похоже, что эти иконы, серебряные и золотые сосуды, три греческие и одна латинская книги в дорогих переплетах с окладами, поднесенные самому князю Ярославу, достались Харальду при грабеже церквей. Но Ярослав не задавал лишних вопросов. Подарки для Елисавы были лучше всех. Отрезы византийских и восточных тканей, затканных золотыми нитями: аксамиты — прядеными, алтабасы — волочеными, объярь — тонким ленточным серебром.
Были и «дороги», так их называли на Руси, а на самом деле — «дараи», персидские шелка, полосатые или гладкие, изготовлением которых эта далекая страна славилась уже чуть ли не тысячу лет. Были серьги и подвески из золота, с жемчугом и чудными многоцветными эмалями, которые ценились наравне с драгоценными камнями; узорные серебряные шкатулки для украшений и разных мелочей вроде румян или ароматических масел, до которых так охочи византийцы; золотой венец в виде обруча из золота, украшенного двумя рядами крупных жемчужин и с большим смарагдом в середине; шитые жемчугом красные полусапожки — знак родства с императорской семьей. При виде этих сапожек Елисава вспыхнула и отдернула руку: уж не с точеных ли ножек Марии, племянницы императора, Харальд стащил эту обувку? За кого он ее принимает, если думает, что княжью дочь порадуют чужие обноски! Была и одежда: три роскошные столы из пестрых тканей с разнообразными сложными узорами на ярком поле, узорная накидка, из тех, какие знатные византийские женщины стали носить в последнее время, набрасывая на правое плечо и закалывая большой застежкой. Застежки тоже были — золотые, с эмалью, жемчугом, самоцветами и цветным стеклом, а еще ожерелья, перстни, браслеты.
— Серьги! — воскликнула княгиня Гертруда, открыв одну из шкатулок. — Серьги жених дарит невесте перед свадьбой, чтобы она надела их на свадьбу, ты знаешь, Лисава? Он все-таки считает тебя своей невестой!
— Да это и так видно! — заметила Будениха. — Вон сколько Лисаве досталось, почитай вдвое больше всех. Княгине и то меньше! Неспроста это, чего уж тут думать!
— Великолепно! — насмешливо восторгалась Предслава. — Одно нехорошо: в придачу к подаркам тебе придется взять и самого Харальда!
— А ты думаешь, это плохое приобретение? — Княгиня Ингигерда улыбалась, поглаживая мягкую шелковую ткань. На светлых полосках тянулись вытканные цепочки непонятных значков — изречения из священных бахмитских[16] книг, и сразу было видно, какой далекий путь проделал этот шелк, чтобы попасть в Киев.
— Думаю, что весьма опасное. Его жена с самого начала должна будет смириться с тем, что он здесь самый умный и всегда прав. Он и сейчас так ею распоряжается, точно она — его собственность. Ну, вы сами вчера видели. Что же будет потом? Когда рядом не окажется отца и шестерых братьев, чтобы за нее постоять?
— Я сама за себя постою! — заверила Елисава. — Я не позволю обращаться со мной, как с купленной робой! И пусть он не думает, что все уже решено. Разве тогда, до его отъезда, ему что-то твердо пообещали?
— Ему обещали, что он тебя получит, если добьется успеха. А его успех трудно оспаривать.
— Это золото — еще не земля и не войско. Одно только золото не сделает его норвежским королем, а я не желаю быть женой бродяги, пусть даже и богатого. А еще, может быть, я надумаю полюбить Фридриха! — мстительно добавила Елисава.
— Ну, тогда нам не миновать войны с императором! — Княгиня в показном испуге покачала головой.
— Почему?
— Потому что его родич будет убит на нашей земле!
— Ну вот! — обиделась Предслава. — Ни себе ни людям.
— А что об этом думает отец?
— А ваш отец, мои дорогие, осваивает древнее ремесло грабителя могил. Харальд сбил его с толку своими россказнями о том, будто кости мертвецов можно крестить, как живых людей, и теперь он собирается заново хоронить своих стрыев, князей Ярополка и Олега. Ему не дает покоя отцовский грех, вот он и пытается ради спасения его души как-то исправить дело.
— Но ведь крещением все прежние грехи смываются! — вставила чересчур умная Прямислава.
— Значит… — Ингигерда многозначительно подняла брови. Все знали, что в их роду имелись и другие грешники, натворившие всякого, увы, уже после крещения. — В деле борьбы с грехами перестараться нельзя.
Этот замысел и впрямь живо обсуждался и в дружине, и у епископа, и даже на киевских торгах. Церковные мужи сомневались, народ был в ужасе от мысли, что прах князей, погибших «дурной смертью» в братоубийственной войне, будет потревожен, но Ярослав твердо намеревался осуществить задуманное. Ему очень хотелось, чтобы на небесах появились еще два человека, которые станут просить Бога о милости к киевскому князю.
