— Ну, если ты младшего брата сразила наповал, то остальные и вовсе под столы попадают, — хмыкнула Предслава. — Ты что, и правда в таком виде вниз идти собралась?
— Чем я хуже Агнессы де Пуатье? — Елисава окинула сестер, брата и ближних женщин надменным взглядом. — Пояс подайте.
Пояс тоже был среди подарков: узкий, из расшитого жемчугом красного шелка. Гертруда несколько раз обмотала им талию Елисавы, а концы спустила на бедра и завязала узел, пришедшийся на то место, к которому порядочные женщины не привлекают внимание чужих мужчин. Но на это Елисава не согласилась и, несмотря на уверения невестки, что именно так и надо, перевязала по-другому.
— Косу бы распустить, — заметила Гертруда, с сомнением оглядывая плоды своих трудов. — У немцев девы с косами не ходят.
— А у нас косу распускают два раза: когда замуж идут и когда в гроб ложатся, — ответила Елисава. — Мне в гроб рано, я не Харальд, чтобы в домовине от трудов отдыхать… Так оставлю.
И отправилась вниз.
Сказать, что вид ее поразил приближенных и гостей отца, значит ничего не сказать. В гриднице повисла тишина — кмети, бояре, воеводы вытаращили глаза при появлении старшей княжьей дочери. Женское тело в таких подробностях они не всегда видели даже на купальских праздниках, а синяя ткань оттеняла глаза, делала их темно-голубыми и усиливала блеск. Княгиня Ингигерда усмехнулась и прикрыла ладонью рот, князь Ярослав переменился в лице, хотел что-то сказать, но промолчал. Зато герцог Фридрих расцвел, подошел и принялся восхищаться красотой принцессы Элисабет. Ему не только понравилось зрелище, но и польстило внимание к его подаркам. Он даже попытался перевязать пояс по-своему, но Изяслав весьма решительно посоветовал ему убрать руки подальше от сестры, и Фридрих, извиняясь, отступил даже раньше, чем толмач успел перевести, сделав речь молодого князя в три раза вежливее. Елисава уселась и некоторое время забавлялась, глядя, как косятся на нее мужчины и какими путаными и бессвязными стали их разговоры с ее появлением.
А потом пришел Харальд, об отсутствии которого она уже успела в душе пожалеть. Он окинул ее внимательным взглядом, сначала сверху вниз, потом снизу вверх, и в глазах его загорелось нечто такое, отчего Елисава невольно смутилась. И Харальд сказал:
У Елисавы екнуло сердце: стихи — опасная вещь, стихи о женщине не только прославляют ее красоту, но и могут служить приворотом. Однако, не подавая виду, что встревожилась, она скрыла волнение за внешним пренебрежением и, улыбнувшись, снисходительно промолвила:
— Не очень-то складный стих для такого прославленного и искусного скальда, как ты, Харальд.
— Зато сложен быстро и без потуг.
— Что легко дается, то недорого ценится.
— А кто пренебрегает дарами, тот не очень-то их достоин. Вижу, дары Фридриха ты ценишь больше, чем мои. — Харальд, явно задетый пренебрежением, сердитым взглядом окинул блио.
— Дар ценится по тому, насколько высоко стоит даритель. Это платье я получила в дар от владетельного герцога. А каков твой титул, Харальд сын Сигурда? — Елисава выразительно подняла брови.
Харальд стиснул челюсти, на лице его отразилось едва сдерживаемое бешенство. Елисава была рада, что так чувствительно его задела, но где-то в глубине души шевельнулся ужас: а ну как ураган вырвется на свободу?
— Будь ты мужчиной, я бы не позволил тебе говорить такие слова, — с угрозой произнес Харальд, сверля ее глазами.
— Будь я мужчиной, разве ты сложил бы стихи в честь моей красоты? — Елисава усмехнулась, довольная, что принадлежность к женскому полу позволяет ей безнаказанно совершать то, что не сошло бы с рук никому другому.
— Дочь моя! — окликнул ее князь Ярослав, с возрастающим беспокойством следивший за назревающей ссорой. — Так ведь недолго и ослепнуть всем этим людям. Ступай к себе, пока в гриднице еще остались зрячие.
Елисава послушалась отца без возражений: она уже добилась того, чего хотела. Поразила весь княжий двор своей красотой и сказала гадость Харальду — утро прошло не зря.
