Мой товарищ, убитый горем, в тот же день уехал Восточным экспрессом, и мне пришлось одному везти наше сокровище в его осиротевший дом. До Лондона я добрался без приключений – сама судьба, казалось, помогала нам. К тому времени, когда я явился в тот дом, похороны и заупокойные службы давно уже завершились. Младенца отдали на попечение кормилицы, а мистер Трелони оправился от потрясения, вызванного внезапной потерей, настолько, что вернулся к работе и тем самым начал собирать воедино осколки своей жизни. То, что он пережил ужасное потрясение, было очевидно: в черных его волосах появилась седина, а лицо с резкими чертами навсегда посуровело и окаменело. С тех пор как мистер Трелони получил в александрийской пароходной конторе телеграмму со страшным известием, я ни разу не видел, чтобы он счастливо улыбался.
В таких обстоятельствах работа – лучшее лекарство, и он с головой ушел в работу. Странная трагедия утраты и одновременно обретения (ведь со смертью матери на свет появилось дитя) произошла как раз тогда, когда мы – в состоянии, подобном трансу, – стояли в усыпальнице Теры. Казалось, мистер Трелони каким-то образом связал постигшее его несчастье со своими занятиями египтологией, а особенно с тайнами, окружавшими мертвую царицу. Он очень мало рассказывал мне о дочери, но я ясно видел, что в нем борются два чувства: с одной стороны, он любил, почти боготворил свою дочь, а с другой – не мог забыть, что ее рождение стоило жизни ее матери. Кроме того, его отцовское сердце явно тяготило что-то еще, хотя он никогда не говорил мне, что именно. Впрочем, однажды, в редкую минуту откровенности, он сказал: «Маргарет совсем непохожа на свою мать, но чертами и цветом кожи поразительно напоминает царицу Теру, какой она изображена на рисунках».
В другой раз мистер Трелони сообщил мне, что отдал дочь на воспитание добрым людям, которые позаботятся о ней лучше, чем смог бы он; что она, пока не повзрослеет, должна получать от жизни все простые радости, какие получает любая девочка, и так для нее лучше. Я часто расспрашивал его о ней, но он всегда отвечал скупо, а потом как-то раз сказал:
«У меня есть причины не говорить ничего сверх необходимого. Когда-нибудь вы все узнаете – и поймете!»
И я, уважая право своего товарища на молчание, никогда больше не заводил с ним разговоров о дочери. Впервые я увидел мисс Трелони только сейчас, в вашем присутствии.
Когда сокровища, которые мы… гм… забрали из гробницы, были доставлены сюда, мистер Трелони самолично разместил в доме все предметы. Мумию – правда, без оторванной кисти – он положил в большой саркофаг из бурого железняка, что стоит в холле. Этот саркофаг был в свое время изготовлен для фиванского верховного жреца Уни и, как вы могли заметить, сплошь покрыт резными письменами, содержащими самые выразительные мольбы и призывы к древним богам Египта. Все прочие артефакты из гробницы мистер Трелони разместил в своей комнате – в том числе, по каким-то своим соображениям, и руку мумии. Полагаю, он считает ее самым ценным экспонатом своей коллекции, кроме разве что одной реликвии – огромного рубина, который он называет сокровищем семи звезд и хранит в сейфе, надежно запертом на хитроумные замки, как вам известно.
Возможно, мой длинный рассказ утомил вас, но я должен был войти в подробности, чтобы вы поняли все события, происходившие вплоть до нынешнего дня. Лишь спустя долгое время после моего возвращения в Лондон с мумией царицы Теры мистер Трелони вновь заговорил со мной на эту тему. Со времени той нашей экспедиции он неоднократно бывал в Египте: иногда со мной, иногда один, – и я тоже совершил несколько путешествий туда, по собственному почину или по его поручению. Но за все это время – без малого шестнадцать лет! – он никогда не затрагивал сей предмет без особой на то причины.
Однажды рано утром мистер Трелони срочно вызвал меня к себе. В ту пору я занимался кое-какими исследованиями в Британском музее и снимал квартиру на Харт-стрит. Когда я к нему явился, он пребывал в крайнем возбуждении. Таким я не видел своего товарища еще ни разу с тех пор, как он получил известие о смерти жены. Он тотчас же провел меня в свою комнату. Ставни на окнах были закрыты, и шторы опущены: ни единого дневного луча не пробивалось внутрь. Обычные светильники в комнате не горели, но она освещалась семью электрическими лампами – каждая мощностью не меньше пятидесяти свечей, – расположенными вдоль одной стены. На середину помещения был выдвинут столик из гелиотропа, на котором стоял семигранный ларец. В ярком свете ламп ларец выглядел поистине восхитительно; казалось, он и сам источает сияние из своих недр.
«Ну что скажете?» – взволнованно спросил мистер Трелони.
«Он похож на огромный драгоценный камень, – ответил я. – И если часто так выглядит, иначе как «волшебный ларец чародея» его не назовешь. Такое впечатление, что он – живой».
«А знаете, почему так кажется?» – «Из-за яркого света, полагаю?» – «Да, конечно. Только дело не в свете как таковом, а в расположении его источников».
