– А что она делала под магтобусом? Как она вообще здесь оказалась?
– Скорее всего, с нами летела. Спряталась где-то в вещах. Это ж Скользуха! А у Тоннельсонов такой бардак… Тит, спорим на двадцать магров, что Бермята её поймает!
Из леса появился Бермята. Он тяжело дышал и вытирал потный лоб рукой с магстолетом. Удручённый вид Бермяты сообщал, что найти кого-либо в ночном лесу невозможно.
– Блин, я опять проиграл, братан! Давай пятюню! – Стожар хлопнул Тита по ладони. – Всё! Грузим дрова и летим отсюда, пока Скользуха не вернулась!
Они торопливо затащили дрова, захлопнули дверь магтобуса изнутри и попытались взлететь. Гусиные крылышки на крыше старательно хлопали, однако магтобус и не думал отрываться от земли. Затем всё же оторвался, поднялся на несколько метров и опять грохнулся на землю.
Задора, вереща, дёргала рычаги.
– Может, ты что-то не так делаешь? – предположил Бермята и едва не получил палкой с ботинком по лбу. Задора терпеть не могла, когда сомневались в её способностях.
Проверяя полётные талисманы, Бермята с Задорой выскочили из магтобуса и, задрав капот, направили туда сразу два фонаря. Сразу же Ева услышала страшный вопль Бермяты и менее страшный, больше похожий на визг, вопль Задоры:
– Талисман горизонтального полёта! Проклятая Скользуха его отрезала!
Один из талисманов был мало того что в нескольких местах повреждён, но ещё и стянут в огромный узел.
– И что теперь делать? – убитым голосом спросила Ева.
– Да ничего, лактозный оперон! Талисман вертикального полёта в порядке, а горизонтальный она испортила! Теперь мы можем только подлетать над лесом и дёргаться туда-сюда, как поплавок! – раздражённо ответил Бермята. – Фейсы, у вас есть запасной талисман?
Задора замотала головой. Ниська, подражая ей, тоже. Она не понимала ещё, как всё серьёзно и почему все такие озабоченные. Солнечник бился в банке. Он совсем съёжился, поблёк, выцвел, рыжие волосы его чадили: ещё немного – и исчезнет совсем. Дотянет ли до утреннего солнца?
Настасья нервничала и злилась. Бермята грозил кулаком ночному лесу, называя Скользуху подлой кариоплазмой синатропной. Он знал, что на месте отремонтировать полётный талисман невозможно. Любой из сотен крошечных узелков крайне важен – его расположение, степень затяжки. Верёвочки в полётных талисманах тоже все разные – тут и шерстяные нитки, и льняные тряпочки, и канатики, и хлопчатые нити, и какие-то непонятные тросики. Разобраться в этом может только очень подготовленный техномаг. А как отыскать этого техномага среди псковских лесов и болот, где только лешаки скрипят от холода на опушках?
– Что будем делать? – спросила Ева.
Филат ободряюще коснулся пальцем её носа, словно нажал на кнопку дверного звонка.
– Умница! – сказал он. – «Что делать?» и «Кто виноват?» – два извечных стожарских вопроса! Причём показательно, в какой последовательности их задают. Если стожар умный, вначале он задаётся вопросом «Что делать?». Если дурак, то его первый и единственный вопрос – «Кто виноват?».
Он уселся поближе к разогретой Рогнеде и, протянув к ней мёрзнущие руки, задумался. Ниська уселась к стожару на плечи и приложила ухо к его голове. Ей было интересно, получится ли подслушать его мысли. Не получилось. Но Филат потрепал её по волосам, и Ниська осталась довольна.
По магтобусу бродил выбравшийся из рюкзака малыш Груня и врезался в стены. Вид у него был томящийся. Обнаружив на плите кастрюлю с супом, Груня нахлобучил её себе на голову. Бульон впитал кожей, а повисшую на нём капусту сожрал. Пустую же кастрюлю швырнул в Тита, который едва успел пригнуться. Сделав это, Груня рыгнул и отправился к Рогнеде греться. При этом грубо оттолкнул Еву, ближе всех сидящую к дверце. Невозможно было узнать в этом хаме с огромным ртом малыша-протоплазмия, который недавно с такой лаской приникал своей гибкой ручкой к пульсу Филата, слушая удары его сердца.
– Чего на него нашло? – опасливо шепнула стожару Ева. – Он же всех нас так скоро сожрёт!
– Это я виноват! Подал ему плохой пример! Обманул овощного героя, и его убили у Груни на глазах. Скоро Груня станет как большой Грун, – уныло отозвался Филат.
– Отвечу вопросом на ответ! А может, это просто начался переходный возраст? – предположила Настасья. – Некоторое время он будет отравлять всем нам жизнь, ныть, шататься из стороны в сторону и всё жрать, а однажды очнётся, посмотрит в небо огромными глазами и скажет: «О! Как я ошибался! Прости меня, человечество!»
Филат подобрал с пола ветку, разломил её и подбросил в печку к Рогнеде. Железная девушка так раскалилась, что дверца печки раскраснелась от жара.
– Ага… Его папа Грун что-то не очень чешется у человечества прощения просить! Груня, Груня! Что я с тобой сделал!
Выбросив липкую руку, Груня отловил пролетавшую мимо Ниську. Не обращая внимания на её писки и попытки лягнуть его, обшарил её карманы, нашёл леденцы от кашля и сожрал их. Потом кувырком запустил Ниську через весь магтобус.
