Не знаю, чем окончился бы наш спор, потому что он был внезапно прерван самым неожиданным образом. Пока мы с Янгом только думали, другая, более сильная воля, руководимая более проницательным и тонким умом, направила события по своему собственному усмотрению, и теперь нам обоим оставалось только покориться их неизбежному ходу. Все случившееся после этого в продолжение одного или двух часов совершилось с такой внезапностью, что казалось каким-то ужасным сном. Сначала мы догадались, по скрипу решетки у входных дверей, что нам предстоит что-то необычное, нарушавшее монотонное однообразие нашей тюремной жизни. Выбежав из молельни в длинный коридор, мы увидели приближавшийся к нам отряд воинов, впереди которых шел жрец. Фра-Антонио с Пабло, заслышав стук у входа и тяжелые шаги, также выбежали в коридор. На лице мальчика выражалось тревожное удивление, но францисканец сохранял свое обычное спокойствие и, по-видимому, только ожидал чего-то. Наконец он с нетерпением спросил:
– Так это решено?
– Решено, – отвечал жрец, и мне показалось, что в его чертах было глубокое горе; по крайней мере, его голос звучал печально. Впрочем, здесь не было ничего странного, так как этот человек оказался первым тюремщиком фра-Антонио, охотно слушавшим проповедь миссионера.
Между тем лицо молодого монаха просияло при словах жреца; он торопливо отвел нас от комнаты Рейбёрна и в радостном волнении сказал:
– Верховный жрец исполнил мою просьбу. – А потом поспешно прибавил: – Не печальтесь обо мне, друзья. Смерть за веру – это самый славный конец земного бытия; но еще счастливее тот, кто ценой своей крови может спасти близких и дорогих ему людей. Верховный жрец дал мне слово, что после моей казни все те, кто мне так дороги, будут отпущены на свободу.
– Не верьте ему. Итцакоатль – известный обманщик, – перебил Янг, совершенно забывая в порыве отчаяния, что минуту назад он хотел сделать то же самое, что было заранее сделано францисканцем.
Но грузовой агент говорил по-английски, и фра-Антонио, не поняв его, продолжал:
– Вы оба, а также Пабло останетесь в живых; может быть, и Рейбёрн благополучно перенесет свою болезнь. Он в руках Божьих, а пока…
Однако ему не дали договорить. Двое солдат выступили вперед и схватили монаха за плечи, дозволив ему, впрочем, обменяться с нами прощальными рукопожатиями, после чего повели своего пленника к выходу; так же повели за францисканцем Янга, меня и Пабло. Проходя мимо комнаты, где лежал Рейбёрн, мы услышали его стоны; голос его был до того слаб, что я не надеялся застать его в живых по возвращении, если нам вообще было суждено вернуться.
Во внутреннем дворе храма мы зажмурили глаза от ослепительного солнечного сияния – было еще рано и дождевые облака только собирались над горными вершинами. Здесь до нашего слуха долетел какой-то неясный гул, похожий на отдаленное жужжание пчелиного роя, а когда нас ввели с заднего хода в капище, этот звук стал сильнее, хотя смягчался расстоянием, и трудно было определить, откуда он выходит. В храме фра-Антонио разлучили с нами: его повели к внутренней двери в подземный ход, который вел на дно амфитеатра. Направляясь под конвоем к главному порталу на лицевой стороне здания, мы еще раз оглянулись на францисканца с глубокой тоской и отчаянием. Но фра-Антонио, смело шагая среди своих провожатых, посмотрел на нас с восторженной радостью и безграничной любовью.
Шум, напоминавший издали пчелиное жужжание, становился все громче, по мере того как мы подвигались вперед, а когда мы вышли на площадку перед храмом, он стал таким сильным, точно перед нами бушевал целый океан. Это был громкий, нетерпеливый говор многотысячной толпы, занимавшей рядами скамьи амфитеатра. Наше появление вызвало дикие крики радости; толпа ликовала и бесновалась, спеша насладиться кровавым зрелищем. Под эти зверские завывания нас ввели на балкон, грубо сложенный из камня, который помещался на самом краю амфитеатра. Как раз позади него, но выше, помещался другой, более широкий балкон с роскошными каменными украшениями; он был покрыт балдахином из пестрых тканей, а в центре его находилось возвышенное сидение, вроде трона. Выведенные на балкон, мы снова вызвали бурю диких криков, которая моментально стихла и сменилась благоговейным молчанием, когда народ увидел, что на балкон позади нас вышел сам верховный жрец в сопровождении других младших жрецов и с важностью занял место на троне.
