Но Вероника, вместо того чтобы встрепенуться и приблизиться, завидев его пробуждение, ничего подобного не сделала. Напротив, ее неподвижность словно приобрела свойство ужаса, а ее замерший взгляд изумил его враждебностью, свирепостью животного. Граф, остуженный непостижимым поведением Вероники, воскликнул:
– Отчего ты так на меня смотришь?
– На самом деле я смотрю не на вас, граф де Грансай, – ответила Вероника, впервые называя его подлинным именем, – а на крест, который вы носите на шее. Он вам не принадлежит. Вы его присвоили, украли у покойника – у Рэндолфа, коего сочли мертвым.
Граф Грансай, скованный слабым судорожным трепетом – полным признанием его застарелой лжи, поднес обе руки к шее, будто защищая крест от сосредоточенной, неуправляемой ярости Вероники. Но движением, кое ничто уже не могло остановить, она схватилась за крест, намотала цепочку на кулак и потянула к себе, очень медленно, но со всею силой, покуда не порвала ее, после чего уверенным шагом ушла к себе в комнату и повесила крест в изголовье кровати. Затем сняла с пальца обручальное кольцо, полученное от Грансая, и спрятала его в черную бархатную шкатулку с украшениями. Никаких других свидетельств их встречи, помимо этого кольца, не осталось, а оно в своей миниатюрной ночи уподобилось солнечному затмению их союза.
«Ни с кем не хочу больше жить. Пусть Грансай уезжает из моего дома. Пусть Ветка и ее ребенок уезжают из моего дома. Пусть эта чертова канонисса уезжает из моего дома. Не хочу больше видеть Рэндолфа. Хочу жить одна с ним – с белым лебедем моей памяти».
Как только Грансай чуть оправился и состояние его сердца позволило, он отбыл вместе с канониссой в уединение, на некоторый срок, в прибежище оазиса – но сначала заверил Веронику письмом, что всегда будет почитать неприкосновенность ее комнаты в башне. В уединение свое он забрал и сына Ветки – то была часть темной тайны между Веткой и графом, в «изгибе крови», как он это именовал. С самой женитьбы он старательно, хоть и скрытно, в сговоре с Веткой делал все, чтобы вывести ее сына из-под влияния Вероники. С какой целью?
Ветка уехала в Африку с Рэндолфом. Никоей мысли о браке у них не бывало, но они друг без друга не могли. Грансай доверил Ветке поручение, и ей для этого необходимо было встретиться в Танжере с Сесиль Гудро.
В день возвращения в оазис граф сказал канониссе:
– Желаю, чтобы ребенок жил как принц и чтобы обращались с ним соответственно. Он займет весь второй этаж дома. Он никогда не должен покидать пределы оазиса. У него страшная, но бесценная болезнь крови. С его помощью я рискну всем, что осталось от моей души. Это будет величайший эксперимент. Что не в крови, того нет! Я буду жить в уединенной комнате, а вас желаю рядом, канонисса. Будете молиться за Соланж.
Он запретил убирать у себя в комнате, и та превратилась в кабинет Фауста. Впервые за всю жизнь он целыми днями не расчесывал волосы, и те поблекли и свалялись от холерической бессонницы рваных ночей. Он много и бессвязно писал, формулировал человеческие и божественные законы. Он уводил кровь с естественного пути. Франция и Соланж стали в его одержимом уме единым обожествляемым существом, он жил с ним, превращаясь в живого безумца, да, безумца! Граф Грансай! «Старый дурак! Старый дурак! – бормотала канонисса в пещерах своего эго. – Господь тебя покарает!»
За постоянными ноябрьскими дождями, вслед за туманами, снегом и солнечными зимними днями на равнину Крё-де-Либрё пришли мартовские ливни. Европа под немецким игом вновь открыла традицию католического единства в общности страдания, и средневековая Либрё возродилась с весной суеверий. Мадам Соланж де Кледа спустилась в трапезную Мулен-де-Сурс впервые за три месяца. Было все еще прохладно, и она держала ноги на грелке с горячими углями, а плечи – в белой шерстяной шали. Голова ее, покоясь на трех пальцах левой руки, склонялась над столом, укрытым темно-шоколадной скатертью, а два пальца ее правой руки, лежавшей на правом колене, сжимали полученное утром письмо Грансая, сложенное вдвое. За ней стояла Жени, край ее фартука подоткнут за пояс из толстой веревки, на котором посреди живота висело несколько старых ключей. Она сложила руки, сунула один палец в рот и развернула торс к полуоткрытой двери в кухню, где старший из братьев Мартан пилил дрова. Когда тот завершил работу и воцарилась тишина, Соланж промолвила:
– Теперь у меня есть все доказательства того, что граф приходил вновь и владел мной все время моей болезни.
– Если мадам так считает, это может быть только дьявольским делом, – ответила Жени, не сводя глаз с противоположной стены, будто взгляд, брошенный на хозяйку в этих обстоятельствах, мог ее заколдовать.
