Сокрытые лица полностью

У Грансая все было наоборот: все держалось вместе так ладно, что, поскольку ничто ни с чем нельзя было поменять местами, ничто не оказывалось «неуместным». И даже люди, познакомившиеся в его доме, будто расстались двести или триста лет назад.

– О чем думаете, tristesse? – спросил д’Анжервилль, беря Соланж за руку и помогая ей сойти с лесенки. Соланж замерла ненадолго, скрестив руки на груди в типичном жесте испуганной меланхолии. Теперь она походила на Соланж де Кледа, окись тоски.

– Мне это всё видится страшно лоскутным, – воскликнула она, сотрясаемая придушенным смехом, сжимая сигарету губами. – Не хватает безупречности.

– Класс, в подлинном смысле слова, – вот что придает безупречности… – сказал д’Анжервилль, предлагая ей пламя своей зажигалки. – А это – единство со своей судьбой. То же верно и применительно к знаменитым конным статуям Возрождения: класс в них был лишь тогда, когда конь и всадник отливались вместе, из одной формы. «Человек на коне своей судьбы» – единое целое! Посмотрите вокруг: ни один словно не завершен! А по большей части даже хуже. Они все, кажется, из частей, взяты взаймы, перезаняты у других людей, собраны воедино из тысячи кусков, не сочетающихся между собой. – Он вздохнул. – А еще жальче смотрятся попытки создать ансамбль. – Соланж подавила внезапный смешок и сделала вид, будто кашляет в ладонь. – Да, tristesse, не смейтесь, молю: я смотрел на того же человека. – И он взялся перечислять, словно сообщал что-то очень серьезное: – Шляпа к сумке, брошь к пуговицам, пуговицы к тикам, а туфли к…

– К носу! – взорвалась Соланж.

Разумеется, дама, о которой шла речь, носила заостренные туфли в форме своего чрезвычайно напудренного носа.

Что угодно можно говорить о Грансае, подумала Соланж, но он-то во всяком случае отлит единым куском.

– Mon Dieu! – воскликнула Соланж, вновь мрачнея. – Что же делать? Вы один, дорогой д’Анжервилль, могли бы помочь мне устроить салон как следует.

– Это просто, – ответил д’Анжервилль. – Немного красивой старой мебели – и ограничить число педерастов до строгого минимума. – С этими словами он покосился на просторный диван у входа: там, в центре, окруженная откормленной стайкой цинических женщин – а среди них, развлекая самих себя, предавались всевозможным пантомимам несколько отъявленных педерастов, – царила Сесиль Гудро.

– Но Сесиль Гудро принимают у Грансая.

– Да, но для вас она слишком пикантна, – заметил д’Анжервилль.

Сесиль Гудро была, по сути, бальзаковским персонажем, умной, declassed[16], ставшей неотъемлемым парижским элементом с помощью натиска и интриг, и эту могучую личность Грансай принял и признал попросту в подходящий момент – так законное правительство поступает с революционной силой, когда последняя грозит стать слишком значимой.

– А Барбара?

Барбара только что вошла в гостиную, и ей не отказать было в декоративном впечатлении.

– Она, – сказал д’Анжервилль, – ничего плохого вам не сделает. Напротив, она того самого вида запретных для Грансая плодов и «инакомыслящих, коим место по центру».

Соланж направилась встретить Барбару, та расцеловала ее в щеки и в уши и извинилась за столь позднее прибытие. Но все же она привезла фотографию, обещанную Соланж для ее альбома светских записей, – «снимок княжны Агматофф, женщины-змеи!».

– Куда же я положила сумку?

Соланж велела слуге найти сумку. Почти одновременно с Барбарой явилась Ветка. Она два часа впустую прождала Веронику, чтобы войти вместе, ибо сама при виде прибывавших шикарных автомобилей робела. И вот наконец, узнав мать Вероники, последовала за ней. Ошалевшая, тут же получила она в руки коктейль с «бакарди», поданный внимательным слугой. В кружке Сесиль Гудро возникло оживление любопытства, глаза с восторгом вопрошали: «Кто эта дородная рыжая красавица?»

Сесиль Гудро тотчас пришла ей на помощь.

– Поставьте эту гадость на минутку, потом, если что, заберете, – сказала она, отнимая у Ветки бокал и осторожно опуская его на стол рядом с диваном. – Пойдемте, я вас представлю хозяйке, и когда избавитесь от своих вещей, можете присоединиться к нам.

Ни на кого больше не обращайте внимания: мы на этом сборище – единственные умные.

Ветка благодарно взяла Сесиль под руку и позволила себя вести. Кое-кто уже собрался уезжать, и Соланж, стоя у вестибюля в обществе д’Анжервилля, обменивалась с ними привычными любезностями, а в промежутках они с виконтом, делая вид, будто продолжают беседовать, попросту сортировали гостей, приговаривая:

– Этот – да, а эта – нет… – Когда Ветка отошла, Соланж сказала д’Анжервиллю:

– Красивые зубы!

– Да, но они ей не помогут.

– Слабые?

– Преждевременная смерть – притом наверняка жестокая, – заключил д’Анжервилль стремительно и убежденно, как это обычно бывало с его предреченьями судеб большинства созданий, с какими он сталкивался.