Ветка вернулась к Сесиль Гудро и допила свой «бакарди» в два глотка. Никогда ей не было так неловко, никогда не приходилось ей слышать на собранье людей столь жестоких, едких и циничных замечаний. Кружок Сесиль Гудро меж тем был в разгаре обсуждения вопроса: кого предпочитают женщины – мужчин «для вывода в свет» или «для ввода в дом»? Одна женщина сказала:
– Ну разумеется, для вывода в свет!
Другая встряла и под шумное одобрение педерастов заявила:
– Я предпочитаю мужчину на вывод и женщину на ввод.
Третья же сообщила:
– У меня все наоборот: мне нравится женщина на выход и двое мужчин – на вход.
– Отчего ж не все шесть, как у греческих куртизанок?
– Ох уж этот темпераментный тип, – вздохнула Сесиль Гудро. – Тип Айседоры. Но знаете,
Ветка, опасаясь, что сейчас и ей зададут этот вопрос, выпуталась из беседующих и ушла в отдаленный угол рядом с просторным балконом, глядевшим на сад. Но, почувствовав себя здесь еще более потерянной, она тут же решила представиться Барбаре и спросить о Веронике.
– Моя дочь уехала на выходные в Фонтенбло, но кое-что для вас передала. А, вот и моя сумка! – воскликнула она, забирая ее из рук слуги, только что ее поднесшего. – Вот фото княжны! – объявила Барбара, маша Соланж, и та подошла в сопровождении д’Анжервилля, а Барбара пробралась в самую гущу кружка Сесиль Гудро, уселась посередине, и все подвинулись, страстно любопытствуя.
Барбара принялась копаться в сумке обеими руками, и все ее браслеты зазвенели, подчеркивая бестолковое рвение комнатной собачки, только что зарывшей свою забаву ни по какой иной нужде, кроме игры инстинктов.
– Я все прячу у себя в сумке, а потом ничего не могу найти! Избыток секретов… избыток скандалов в свернутых газетных вырезках… избыток витаминов. Вот! Это вам от Вероники, – сказала Барбара Ветке, вручая бюрократическим жестом почтальона маленький сложенный конверт, перемотанный салатовой резинкой. Ветка, вспыхнув, приняла конвертик. – Наконец-то! – победно воскликнула Барбара. – А это – для Соланж! – Из путаницы предметов в сумке она изловчилась извлечь небольшую, сильно пожелтевшую открытку; она долго лежала сложенной и теперь упорно закрывалась на сгибе. Барбара заставила этот хрупкий сувенир стыдливо трепетать в своей вытянутой руке у всех на глазах, и казалось, что с каждым ее поверхностно-восторженным рывком магазинной торговки открытка неизбежно должна была порваться надвое. – Ну не забавно ли? Не прелестно ли? Это ведь уникальный, потрясающий документ?
То была просто фотография прекрасной «говорящей головы» – княжны Агматофф, во времена, когда ей наутро после русской революции пришлось искать убежище среди населенных крысами лотков венского парка развлечений «Пратер». От взгляда на снимок педерасты зашлись в восклицаниях и рыдающем смехе, переливавшихся всеми оттенками ханжества, заключенными между сарказмом и пафосом. Цинические женщины разразились противоречивыми воплями. Сесиль Гудро сохранила молчание, а виконт Анжервилль неодобрительно помрачнел. Соланж де Кледа поцеловала Барбару в шею, прижав открытку к персям, словно защищая от дальнейшего любопытства, и взмолилась:
– Я правда могу ее себе оставить?
Ветку, получившую послание от Вероники, так захватили чувства, что она задохнулась на миг и вынуждена была опереться на руку Сесиль Гудро. Последняя усадила ее, сама устроилась рядом в громадном кресле и глаз с Ветки не спускала.
– Я сейчас вернусь, – сказала та, поднимаясь, а ноги ее были слабы от чувства, сердце колотилось.
