– А я велела вам сделать это лично! – С этими словами Вероника отправилась в соседнюю комнату. – Пошла вон! – крикнула она.
Мисс Эндрюз успела дойти только до двери и там пала на колени со словами:
– Мадемуазель, у меня и в мыслях не было вам перечить, заклинаю, простите…
– Пошла вон! – повторила Вероника еще громче.
Мисс Эндрюз встала и вышла.
Вероника спокойно позволила горничной себя облачить. Неподвижная, бесстрастием и духом превосходства Вероника напоминала светловолосого Филиппа II Испанского и могла бы повторить одевавшей ее женщине знаменитую фразу, которую король в серьезных, решительных обстоятельствах привычно произносил своему камердинеру: «Облачай меня медленно, я тороплюсь».
Вероника знала, что вечернее платье и бриллиантовое колье пробудят в комиссаре рвение действеннее, чем неуклюжие намеки на ее общественное положение, и в то же время избавят ее от обсуждений тернистой темы вознаграждения. В половине одиннадцатого в комиссариате, сопроводив Веронику до дверей, комиссар Фурье, задумчиво скручивая сигарету, успокоил ее:
– Если она в Париже, найдем за три часа.
На улице ее поджидала мисс Эндрюз, выглядевшая как побитая собака.
– Вы, конечно же, так и не поели, – сказала Вероника с упреком. – Ну так теперь поздно. Вот что вам сейчас же предстоит. – И Вероника перечислила несколько имен и адресов, куда мисс Эндрюз следовало звонить – она должна была справиться о Ветке в различных полицейских участках, прибегая тем самым к официальной силе; в то же время ей нужно было уведомить о происшедшем Сесиль Гудро и князя Ормини, ибо Вероника уже учуяла во всем этом деле узнаваемый душок опия.
Ветка нашлась ближе к трем часам ночи, а через два дня проснулась в Американской больнице в Нёйи. Первое ее ощущение – пришло лето: она приметила в полуоткрытую дверь человека в соломенной шляпе. Целых две долгих минуты ее это огорчало, но она знала, что это
– Ну и как же вы это?
– Мне было скучно, – ответила Ветка.
– Ну-ну, скучно ей было, видите ли! – повторил врач с резким американским акцентом, качая головой и поднимаясь взять у медсестры термометр.
После обеда Веронике разрешили пятнадцатиминутное посещение. Ее объяснения показались Ветке более чем убедительными. Она приняла их так, словно и не могло быть иначе, и просто добавила:
– Я просто не хотела жить в мире, где все обманывают.
На следующий вечер, когда ее перевезли к ней в квартиру на набережной Ювелиров, ее навестила Сесиль Гудро. А наутро у Ветки состоялся скандальный телефонный разговор с Вероникой – та тиранически отчитала ее за этот визит.
– Я не могла ей отказать: она каждый день присылала мне цветы в больницу, – возразила Ветка.
– Заткнись! Я сейчас приеду! – ответила Вероника в ярости, вешая трубку.
Солнце появилось и исчезло в оконных переплетах квартиры-студии Ветки на набережной Ювелиров. Вероника сидела на кровати, Ветка стояла перед ней на коленях, рыдая и пытаясь держать тело вертикально, отдельно от подруги. Вероникины руки обнимали ее за шею, холодные пальцы зарывались в медные волосы, ногти впивались в ложбинку на загривке, ласкали его. Вероника позволила Ветке слабо посопротивляться, не прекословя гармонической щедрости ее рук, бесцеремонным жестам, коими та пыталась от нее отстраняться. Но в то же время Вероника взяла ее в плен, сжав ее ребра с инквизиторской силой стройных мускулистых бедер.
– Довольно плакать! – наконец приказала Вероника. – Встреча созданий вроде нас – такая редкость… нам нужно цепляться друг за друга так крепко, чтобы ничто исходящее от нас никогда более нас не разочаровывало. Поклянись, что мы больше никогда друг друга не бросим и ты больше не станешь принимать опий! – вновь скомандовала Вероника, ослабляя хватку.
– Да, клянусь! – воскликнула Ветка, поднимая голову и обнажая двойной ряд зубов в застывшей решительной улыбке; Вероника медленно подтянула лицо Ветки к своему и, прижавшись губами к ее полуоткрытому рту, запечатлела долгий поцелуй на неподвижных, стиснутых зубах… и…
Прошло три года – 1937-й, 1938-й, 1939-й…
…В оконных переплетах квартиры-студии Ветки на набережной Ювелиров солнце появляется и исчезает.
