Мадам,
я только что узнал от моего поверенного Пьера Жирардана о Вашем приобретении собственности Мулен-де-Сурс. Должен уведомить Вас, что я не одобряю мотивов этой покупки. Ваше состояние сделало ее возможной, однако сердце Грансая таким способом не может быть куплено. Посему прошу Вас более не считать меня в числе своих друзей.
Прочтя это письмо в присутствии поверенного, Соланж де Кледа столь ужасно побледнела, что Жирардан, поднявшись с места, подошел и взял ее за руку, сжав в своих. Соланж отдала ему письмо, Жирардан воспротивился, отказываясь знать содержимое, но она сказала:
– Предпочитаю, чтобы вы знали всё. Граф приписывает мне мотивы, не могущие быть дальше от тех, кои даже приходили мне в голову, и мне хватит пяти минут, чтобы устранить это недоразумение. Поручаю вам передать ему это, если граф спросит обо мне. Что до меня, то достоинство в данный миг удерживает меня от прошений о такой встрече.
Старательный, как никогда, мэтр Жирардан поспешил к Грансаю с визитом.
– Граф, – сказал он, – мадам Соланж де Кледа глубоко потрясло ваше письмо.
– Она изложила вам его содержание? – спросил Грансай.
– Нет, сударь, она лишь сказала, что между вами возникло чудовищное недоразумение и что ей хватит пяти минут, чтобы его устранить.
– Она получит свою встречу, – сказал Грансай. – Можете предложить ей назначить любое удобное ей время.
Жирардан ушел, а Грансай погрузился в долгие размышления. «Что Соланж может придумать в свое оправдание? Разумеется, ничто не способно тут послужить хоть сколько-нибудь серьезным доводом; она попытается изобрести неумелые сентиментальные уловки, лишь бы избежать хотя бы неловкости неприсутствия на балу. Вот он, упорный труд муравья!» – сказал Грансай про себя, в то же время уничижая презрительной улыбкой свое восхищение тем, что он считал предательством Соланж… Десять лет все человеческие и сверхчеловеческие усилия ежедневно положены во имя одной-единственной цели: выйти за него замуж, стать графиней Грансай. Поначалу то была борьба престижа, гордости; потом, поняв, что он все равно в этом сильнее, она изобразила из себя смиренную жертву, мучимую безответной любовью в пылу несравненной жертвенности и возвышенности души; и все это – чтобы растрогать в нем жалость. Но в то же время она не пренебрегала обществом – напротив, она карабкалась вверх, оживленная демоническим рвением с единственной осознанной целью: поразить его.
А он, наивный Грансай, не хитрее простого крестьянина из Либрё, был в двух дюймах от ее ловушки – пожалел ее. Она и впрямь смогла его поразить и даже того хуже – влюбила в себя, околдовала. Ибо даже сейчас, из глубин своей ненависти, он продолжал желать Соланж. «Идеальная игра, безошибочная, – рассуждал Грансай, – но она так мало меня знала, что в последнее мгновенье совершила грубую, непростительную психологическую ошибку, поверив, что определенно закрепит свое влияние на меня, связав нас общими интересами. Что ж, она от меня даже приглашения на бал не получит!»
В этот миг вернулся, запыхавшись, Пьер Жирардан, по-детски устыженный своим рвением. Он не смог устоять от искушения тут же сообщить графу время встречи, назначенное Соланж де Кледа.
– Так что ж, когда оно, это пятиминутное рандеву? – брюзгливо спросил Грансай.
– Через десять дней, в шесть вечера, в ее доме на улице Вавилон, – ответил Жирардан, делая пометку на листке бумаги.
Грансай озадаченно повторил, недоумевая:
– Через десять дней?
– Это вполне объяснимо, – гордо ответил Жирардан. – Мадам де Кледа, разумеется, желает дождаться окончания бала…
– Уж конечно, – сказал Грансай и без единого слова прощания удалился к себе в комнату, раздосадованный, взбешенный. Что? Опять гордость, все сначала? Да, это она! Не нужен ей его бал!
И вот наконец, под защитным опием укреплений линии Мажино, бал графа Грансая состоялся.
Десять дней ожидания встречи, на кои она возложила свои последние надежды на счастье, стали страшнейшим испытанием влюбленной женщины из всех, какие Соланж могла на себя навлечь, и, вопреки толкованиям графа, она отложила их встречу, которой могла добиться, пожелай она того, немедленно, лишь из деликатности. Она не хотела, чтобы какие бы то ни было иные причины, кроме их подлинных отношений, создали на этой встрече и малейшее недопонимание. Тем самым Соланж лишь предвосхитила и помогла слабостям и скверным мыслям, кои неизбежно возникли в Грансае, слишком склонном судить мотивы любых действий Соланж как последовательно ведомых какими угодно целями и устремлениями, кроме самой простой – ее любви.
