«Таким я узрю его, когда он вернется», – сказала Вероника себе. Баба с трудом поднялся. Он удивился неожиданной смелости Вероникиного прихода, но был и признателен ей, ибо слыхал, что она уезжает, и понимал, что она пришла попрощаться. Вероника немедля стиснула в руках шлем Бабы, прижала к своему лицу и на миг сомкнулась губами с прорезью для рта. Так, лицом к лицу, они замерли в полной неподвижности – Баба с чуть склоненной головой, словно стыдясь невозможности более красноречиво ответить на это страстное излияние, и Вероника, выше его, тугая, напряженная во всех мышцах. Через несколько мгновений невыносимого ожидания Вероника стремительно вскинула длинные руки, сложив их под подбородком в узнаваемой позе богомола. Сжав в холодных кулаках жемчужно-бриллиантовый крест, висевший на шее, она спокойно потянула за цепь – сильнее, сильнее, покуда та не лопнула. Отдала его Бабе, тот едва шевельнулся. Затем она ушла.
На лестничной площадке мисс Эндрюз и мадам Морель, консьержка, уже начали волноваться.
– Если Вероника пропустит поезд, даже завтра может быть поздно.
Вероника появилась, и обе облегченно вздохнули. В этот миг сверху раздался хриплый смех, и промелькнул один из музыкантов-педерастов с маленьким абажуром на голове, подвязанным шелковым носовым платком Ветки. Тут же исчез, смутившись. Вероника едва заметила этот фантастический призрак. Она была так поглощена, так впечатлена этой краткой, пронзительной сценой, случившейся в комнате у Бабы, что ушла, даже не попрощавшись с консьержкой, а та, получив от мисс Эндрюз пятьсот франков на чай, ошалело смотрела им вслед и крикнула, комкая банкноту в кулаке:
Вероника Стивенз поворотила лицо к Америке, но, в отличие от жены Лота, не обернулась, ибо по своей девственной природе уже владела той же биологической непогрешимостью, что и страна, сильная и цельная, к коей она устремилась, коя была ее домом.
Одиннадцатого июня, после нескольких месяцев отсутствия и на следующий день по прибытии из Лондона, графа Грансая в его апартаментах в гостинице «Мёрис» разбудил камердинер Гримар. Он сообщил, что графа в гостиной ожидает князь Ормини, желает видеться.
– Пусть войдет, – сказал Грансай, подымаясь и устраиваясь на подушках, а едва Гримар раздвинул портьеры, граф оказался пред желтозубой, несколько лошадиной улыбкой князя, безупречно облаченного в верховую одежду и с хлыстом для поло в руке.
– Я провел чернейшую белую ночь в жизни, – сказал д’Ормини флегматично, откинув покрывало и устроившись на краю графской кровати. – Видите ли, из квартиры Ольги на улице Риволи, как из ложи, открывается роскошный вид на площадь Согласия – и на входящие войска.
– Гримар, конечно, верх сдержанности – такой славный малый, но и он, когда будил меня, ни словом не обмолвился о том, что в город вошли немцы, – воскликнул Грансай, пытаясь выхватить хлыст из рук д’Ормини.
– Что ж, старина, я видел прибытие первого солдата Гитлера, – начал д’Ормини. – Среднего роста, довольно тщедушный. Случилось это в половине пятого утра, в это время на площади Согласия ни души, даже ни кота. И тут вдруг кот, серый, потрусил через площадь, чуть ли не ползком, тревожно, и все поглядывал на Королевскую улицу. Внезапно припустил бегом. И тут же возник мотоциклист, которого мы не слышали, – сделал широкий круг на малой скорости, остановил мотоцикл, достал пару сигнальных флажков – они у него лежали в карманах, свернутые. Вскинул руки и, будто каждый день этим занят, замахал, как дирижер, отдал приказ на вход и принялся управлять движением… Тут появился авангард нацистских моторизованных дивизий, уверенно, непрерывно, танки справа, грузовики слева… друг мой, это как наполняющаяся ванна, оно продолжалось вот прямо до сего момента, столь же однообразно – представляете? Занятно, – продолжал он, пытаясь попасть хлыстом по единственной летавшей в комнате мухе, а та упорно возвращалась на одно и то же место в изножье, на пуховое одеяло, – занятно было видеть того парня, врага, – он же враг, совершенно точно, – одного, посреди громадной площади в сердце Парижа, всего в выстреле от любого окна вокруг… Уж точно не один я глядел на него и думал об этом… Ах, дорогой мой Грансай, вы еще увидите, – сказал д’Ормини с долгим, разочарованным вздохом, – какого безобразного цвета все эти танки и грузовики: грязная зелено-серая армия – слишком мрачная, слишком химическая. Она совсем не идет к жемчужно-серому, непостижимому оттенку Парижа, цвета ласточкиного помета. – И когда он это произнес, вдруг показалось, что едкий запах аммиака, исторгаемый «пометом», даже при одном упоминании вызывает слезы на глазах.
