Но Сесиль Гудро уже смотрела на яхту в заливе и воскликнула:
– Это неслыханно! Однако не граф, а канонисса держит бечевку.
– Граф отдал ей бечевку, ибо я только что послал за ним. Ему попросту необходимо понимать всю опасность ситуации. А то ли еще будет. Эта возня со змеем тянет за собой длинный хвост. Потому что Грансай забрал эту игрушку, нимало не озаботившись спросить, чья она. И сейчас у нас на кухне юный араб, увидевший своего змея над моей яхтой, вопит что есть мочи, что у него украли змея, и мне просто интересно: этот юнец – из тех, кому платит полиция, и не использует ли он этот свой, как его там, чтобы сигнализировать
Тут в комнату вошел граф Грансай.
– Вы и впрямь раздуваете из мухи слона, – перебил он, – я только что дал этому мальчишке сто франков, и он ушел, рот до ушей.
Воцарилась неловкая тишина, и д’Ормини сказал наконец:
– Не хотелось говорить вам вчера вечером. Власти категорически отказались визировать ваши дипломатические документы, и ваш выезд в Америку с нами невозможен. Нам нужно действовать быстро, ибо завтра в пять вечера «Франсуа Коппе» отплывает в Южную Америку. Я настаиваю, слышите, настаиваю на вашем отбытии вместе с нами. Оставаться здесь для вас равносильно самоубийству. Ни Сесиль, ни я вас тут одного в окружении врагов не бросим!
Сесиль Гудро тихо плакала, глубоко потрясенная смертью Рэндолфа.
– Не знаю, правильно ли уезжать! – все повторяла она хриплым от рыданий голосом. – Эта часть Африки – все еще Франция!
– Мы здесь больше не дома, раз не можем действовать далее, – ответил д’Ормини твердо.
– Оставаться здесь – будто умирать, – пробормотала Сесиль Гудро, – но отъезд убивает меня! – Она вскочила на ноги и выкрикнула невнятно: – Франция! Что ты сотворила со своим мечом! – С этими словами она упала на кровать, сотрясаемая судорожным плачем.
– Я требую, чтобы вы следовали моему плану дословно и до конца, – сказал д’Ормини, держа графа за плечи, и продолжил с необычайной силой: – На сей раз я не потерплю никаких обсуждений, ибо есть лишь один план действий. Тем, что для вас делаю, я рискую жизнью. От вас мне нужно всего шесть фотокарточек. Чем меньше ваших усилий, тем лучше. Вообще-то, оставайтесь здесь с Сесиль до вечера и ждите меня. – Грансай едва попытался возражать, но князь Ормини одарил его прочувствованной человечнейшей улыбкой, коя, быть может, сияла у него на лице всю его жизнь, и сказал: – Побудьте в кои-то веки, позапускайте змея.
Князь Ормини вернулся вечером и принес Грансаю новости. Вместе с Сесиль Гудро и канониссой, которой полагались последние инструкции перед отъездом, они спокойно прогуливались по корме яхты, то останавливаясь, то вновь вышагивая взад-вперед. Только что взошла полная луна.
– Так красиво – словно летом, – сказала Сесиль Гудро.
Все разговаривали вполголоса.
– Слышите, – сказал д’Ормини, – кто-то гребет.
Все умолкли и прислушались.
– Местные, – сказал Грансай, высмотрев рыбацкую лодку.
– Да, я их знаю, – промолвила канонисса, – это старый Батта и его четверо сыновей. Отправляются ловить морских угрей, выплыли сейчас, чтобы добраться до места, когда луна сядет.
Лодка проплыла мимо и окуталась сверхъестественным покоем… млечной тишиной… Доносился лишь слабый плеск воды под килем – словно звук лунной слюны. Пропитанный луной воздушный змей лежал на молу и походил на звездный луч, только что упавший с какого-нибудь знака зодиака.
– Завтра в пять вечера, – сказал д’Ормини.
– Если не окажемся все в тюрьме, – добавил Грансай.
– Успех вашей мальтийской миссии вынудит их переждать, все обдумать, – отозвался д’Ормини.
– Какое чудо – Мальта! – сказал граф, невольно возвышая голос.
– Тсс! – сказала канонисса. – Еще одна лодка пошла на рыбалку.
– Очень опасаюсь, что Бруссийон обернется стукачом, когда узнает, что Фосере погиб, – сказал Грансай на ухо д’Ормини. Тот, глубоко задумавшись, не ответил, и все надолго затихли. Кто-то из арабских рыбаков пел жалобную песню на испанском. Когда он умолкал, чтобы взять дыханье, было слышно, как с весел капает вода:
– Как ваша нога? – спросил Грансай канониссу.
– Еще болит, – ответила она, стараясь перенести вес на ногу, с которой случился приступ подагры. Она грубо топнула изо всех сил этой самой ногой по палубе, зажмурилась, усмиряя боль, и выкрикнула: – Я дойду до Америки пешком и даже на одной ноге, если надобно. Здесь даже корюшка, что мы едим, воняет немцами!
– Так вы, значит, рады завтрашнему отъезду? – спросил д’Ормини, которого позабавила эта вспышка нетерпения.
