Они стояли посреди улицы на ярком свете, прилаживая в руках сумки, и Луиза подумала, что ничего не может с собой поделать, пытаясь задеть ее. А ведь она ее любила, как и всех своих детей, и Фанни была самой преданной из троих, но ее присутствие раздражало мать. Быть может, виной тому было ее пристрастие к видимости? Ее сопротивление усилиям Луизы облегчить ей бремя памяти о Леа? Она отказывалась об этом говорить, как не говорила и о Мартене, и о своих отношениях с Матье. От дочери осталась лишь чопорная и мелочная мещанка, с головой ушедшая в свою пустую жизнь. Перспектива ужина заставила Луизу успокоиться, и, как обычно, она ощутила укол вины. Фанни усталым жестом поправила волосы.
– Я зайду в ванную до прихода мальчиков. Надо было сказать мне, что у тебя болят руки. Я пришла бы раньше.
– Это не важно, сама видишь, я тоже одета кое-как.
Фанни не ответила. Идя к дому, обе взвешивали связывающие их тонкие узы. На отполированной до блеска бетонной ступеньке засыхал под солнцем цикламен. Фанни узнала фаянсовый горшок, подаренный ею несколько недель назад. Пока Луиза искала в сумочке ключи, она взяла щепоть торфа и раскрошила ее между большим и указательным пальцами. Потом, словно очнувшись, Фанни отряхнула брюки.
– Ты забываешь поливать, земля совсем сухая.
Она тотчас признала в глубине души, как несоразмерна обида, которую разожгла в ней небрежность матери. Луиза едва взглянула на горшок, пожала плечами и поспешила вставить ключ в замочную скважину. Она не понимала, с какой стати Фанни горевать о растении, а между тем к этой мелочи дочь будет возвращаться весь вечер. Неужели она думает, что я засушила его нарочно? – недоумевала Луиза, открывая дверь. Она и без того достаточно нервничала перед приходом детей, не хватало еще, чтобы дочь раздражала ее так рано. Невольно она попыталась оправдаться:
– Я ведь его поливала, этот цикламен. Он стоял в кухне. Засох ни с того ни с сего. Ты же знаешь, какая из меня садовница.
Дверь открылась, и Луиза вошла в дом. Фанни постояла на крыльце, глядя на поблекшие розовые лепестки. Общества матери она боялась. На пороге родного дома Фанни поняла, что ее обида была вскормлена воспоминаниями, нахлынувшими с утра. Эта горечь, открывшаяся в дверях, похоже, прорастала в ней давно, раз она совсем ей не удивилась. Это было давящее ощущение, больше чем чувство, о котором она всегда догадывалась, но не могла ни назвать, ни определить его источник. В таких случаях она обычно удовлетворялась мыслью, что ее связывают с Луизой узы дочерней любви, а стало быть, само собой, и ненависти. Цикламен был лишь пустяком.
Запах из открытой входной двери выполз на улицу, рассеялся в вялом ветерке и напомнил Фанни ящики старого комода, чей затхлый душок – один из ароматов детства. Она вдруг увидела, как они с Жонасом входят, крадучись, в гараж, примыкающий к дому деда в Пуэнт-Курте, упиваются запахом бензина в отсветах цинка. А городской дом, казалось, усох с годами. Она удивлялась, находя его все теснее, как будто ее детское видение подменяло с каждым посещением реальные размеры дома. Ей нужно было время, чтобы освоиться в этом пространстве одиночества. Она услышала, как Луиза ставит сумки с продуктами на кухонный стол.
– Я оставила окна открытыми, чтобы проветрить, закрой их, пожалуйста!
Фанни уже не была уверена, что хочет побыть с матерью. Хотелось измыслить какой-нибудь предлог, чтобы бежать из дома. Может быть, просто тихонько закрыть за собой дверь, выйти на улицу, и пусть Луиза одна суетится в кухне? На что она, в сущности, надеялась? Что подобие взаимопонимания, которым она сможет удовольствоваться до вечера, очистит ее совесть? Она поможет матери, не обращая внимания на то, как дорого дастся им обеим это разделенное время, и останется с чувством выполненного долга. Бумажные пакеты в руках Луизы зашуршали, как крылышки насекомых.
