Фанни прошла в гостиную. Теплый воздух веял в окна, принося с собой аромат жареного на углях мяса, далекий звук голосов и смех. Охряный свет заливал комнату, в которой витали запахи воска для мебели и черного мыла. Этот душок говорил Фанни о дряхлости, накрывшей дом ее детства, но также и о тщете Луизы и грядущего ужина. Косность гостиной тяготила ее, и окна она закрыла нехотя. Потом, чтобы не идти сразу в кухню, сняла один за другим стулья со стола. Комната в точности отвечала ее воспоминаниям, но почему-то ей здесь было не по себе. Кресло, в котором Арман провел последние месяцы перед смертью, сохранило отпечаток его тела, как неизгладимую отметину. Старый телевизор давно заменили на новый, но все та же неизменная салфетка желтела на нем. Она подумала об игрушках, которые никак не могла убрать из комнаты Леа, и убедила себя, что привязанность Луизы к вещам в гостиной не имеет ничего общего с необходимостью хранить память о ее дочери. Фанни задержала взгляд на бестолковых безделушках на этажерке у стены. Наткнулась на поверхность эстампа над ней, на которой угадала бывший когда-то пейзаж. Все было безвкусно, погрязло в прошедшем времени, в отсутствии Армана, пригнулось под зовом бездны. Она села в одно из коричневых бархатных кресел, и от обивки потянуло запахом старой ткани и табака, который курил ее отец. Теперь в доме, как и каждый раз, когда она сталкивалась с тем, что осталось от Армана, один особый день всплыл в ее памяти.
Год ее четырнадцати лет наступил после прогулки в порт, и Арман топил в спиртном зимнюю скуку и дни плохого улова. На смену отцу пришел человек желчный и вспыльчивый, который со временем стал им привычен. В один из вечеров, такой же, как другие, он пришел домой пьяным, разя потом и перегаром. Семья сидела за столом, и Фанни поняла по неверным шагам отца в коридоре, что это будет один из таких вечеров. Он осел на унитаз и шумно помочился. Со своего места она видела его загорелые икры, на которых морщились спущенные штанины, локти, упирающиеся в ляжки над коленями, руки, покрытые густыми волосами. Она догадалась, что он уткнулся лицом в ладони и задремал. Луиза поглядывала в коридор, и ее тревога не ускользала от Фанни. Когда Арман наконец ввалился в кухню, он промахнулся мимо стула и опрокинул на пол кувшин с водой, который разбился у ног Луизы, забрызгав ей платье. Фанни и Альбен старались не поднимать глаз от тарелок. Мать нагнулась, чтобы собрать осколки. Она силилась выглядеть невозмутимой, как будто не замечая, как пьян Арман и в каком состоянии ее платье, под тканью которого, прилипшей к ногам и выпуклости живота, проступали резинки чулок, придавая ей гротескный вид. Луиза даже не подумала вытереться, и это было доказательством того, что она уже привыкла играть роль, маскировать буйство Армана и пытаться, делая вид, что все в порядке, защитить детей. Он положил ладони по обе стороны от тарелки, качнул головой и метнул на них злобный взгляд. Жонас, испуганный звоном разбившегося кувшина, заплакал, и Луиза никак не могла его угомонить.
– Мать твою, уйми ты мелкого! Какого черта он без конца орет?
Луиза, побледнев, поняла, что ей вряд ли удастся избежать скандала, но все еще тщетно пыталась успокоить Армана:
– Он проголодался, милый, вот и все. Мы ждали тебя, не начинали есть.
Она подвинула свой стул к ребенку, одной рукой взяла миску с овощным пюре и поднесла ложку ко рту Жонаса.
– Что ты хочешь этим сказать? Ты, может быть, считаешь, что я поздно возвращаюсь? Я что, уже не имею права дать себе роздых, после того как рвал жилы для вас день-деньской?
Арман старательно выговаривал слова.
– Что ты, я ничего такого не хочу сказать. Мы рады, что теперь ты здесь. Дети! Ешьте, остынет.
Фанни и Альбен начали есть, с опаской косясь на отца.
– Нет, ты точно хотела что-то сказать, – проговорил Арман после паузы, как будто осмыслив слова Луизы. – О да, ты точно хотела что-то сказать, иначе молчала бы. Черт побери, Луиза, иначе ты не открыла бы свою паршивую пасть!
Луиза зажмурилась, и Фанни увидела, как ее челюсти сжались, щеки втянулись, горло дрогнуло. Она поняла, что мать подавила скорее изумленный всхлип, чем рыдание. Потом, не сказав ни слова, Луиза открыла глаза и вновь повернулась к Жонасу. Она заметно дрожала, и пластмассовая ложечка стукалась о маленькие зубки, когда она подносила пюре к губам ребенка. Накормив его, Луиза вытерла ему подбородок, встала и направилась к раковине.
– И еще, – сказал Арман, ткнув в нее пальцем, – скажите-ка мне, что это за бардак в туалете.
Фанни и Альбен еще не доели, но Луиза начала суетливо убирать со стола.
– О чем ты говоришь? Дети, идите спать, уже поздно.
Они разом встали, но Арман тотчас жестом велел им сесть.
