Луиза представила себе предстоящую ночь, когда она ляжет в студенческую кровать, и свет фонарей будет втекать со двора. Когда сын будет лежать рядом с ней на лиловом ковровом покрытии, и оба будут пытаться уснуть, ловя дыхание друг друга, это загадочное присутствие. Луиза поставила сумку на пол. Она жалела, что приехала, что пыталась рассеять тайну, окутывавшую жизнь ее сына в Тулузе, и горло ее мучительно сжималось. Теперь она ничего больше не хотела знать.
– Хорошо, – сказала она, и Жонас ответил коротким смешком.
Они стояли неподвижно на расстоянии двух метров, не различая друг друга, видя лишь темные поверхности, за которые больше не проникал их взгляд.
Днем Жонас ушел на занятия. Луиза осталась одна в запахе остывшего табачного дыма, сидя на кровати. Сквозь стены слышались голоса, мерно пощелкивал электрический обогреватель. Ее парка лежала рядом, и Луиза встала, чтобы расправить и подоткнуть простыню и покрывало, после чего снова села в той же позе, постукивая пальцами по бедру. Потом она опять поднялась, сбив и смяв покрывало и простыню. Луиза не знала, что ей полагается делать, какого поведения сын может ждать от нее. На письменном столе она увидела электрический чайник, коробки с чайными пакетиками, две большие чашки и решила вскипятить воду, чтобы скоротать время. Жонас скоро вернется; она с тревогой посмотрела на часы, не зная, чего ей больше хочется, – увидеть его или еще немного побыть одной, чтобы наконец расслабиться. Пронзительный звон застиг ее врасплох посреди комнаты, сердце отчаянно заколотилось, и Луиза застыла, не смея шевельнуться, слушая долгие звонки. Смешно, ей-богу: почему она не может просто ответить? Разве она не вправе навестить сына, разве ее статус матери не позволяет ей чувствовать себя здесь как дома, хоть ей и показалась враждебной эта студенческая комнатушка? Луиза порылась в бумагах на письменном столе в поисках трубки, как вдруг включился автоответчик, в ту самую минуту, когда она извлекла телефон из-под кучи папок. Отвечать она все же не стала, последнее сомнение удержало ее. Она прослушала голос на автоответчике, столько раз слышанный в трубке, но который звучал совсем иначе теперь, когда она слушала его здесь, в том месте, откуда Жонас говорил с ней этим тоном, вечно усталым, недовольным и брюзгливым, давая понять, как дорого ему даются ее звонки и как ему не терпится повесить трубку поскорее. Луизе стало стыдно и неловко, как всякий раз, когда она его слышала, потому что всегда, не удержавшись, оставляла сообщение, хоть и знала, что сын сочтет ее знаки внимания излишними и никчемными. Она вешала трубку быстро, словно спешила избавиться от телефона, уже жалея, что не сделала этого раньше. Раздался сигнал, потом голос, незнакомый Луизе, мужской голос, низкий и словно севший, который с первых слов то ли открыл, то ли сломал что-то в ней:
– Жонас, это я, Фабрис. Я знаю, что не должен тебе звонить. Черт побери, я не должен тебе звонить… Ты подумаешь, что я хочу, чтобы ты перезвонил. Что мне нужно, чтобы ты перезвонил. Но нет, не надо. Ни в коем случае. Я не жалею, что сказал тебе то, что сказал в тот вечер… Нет, вообще-то жалею, но я не могу взять свои слова обратно. Я хотел бы сделать это иначе, вот и все, но я такой дурень… Ладно, что вышло, то вышло, но я хотел тебе сказать, мне очень жаль, что мы расстались вот так. Я мог бы быть… лучше? Я – это всего лишь я и никогда не умел быть другим. Сегодня утром я получил результаты анализов. Т 4[25] ниже плинтуса. Док даже, кажется, удивился, что я еще жив, представляешь? Он не верил, что я сумел дотащиться сам до его кабинета. Я тебе всегда говорил, я настоящее чудо. Меня еще канонизируют, вот увидишь. В продаже появятся иконки с моим изображением и ладанки со спермой. И их будут использовать как sex toy. Я стану языческим богом для всех голубых на свете. Целую тебя. Люблю тебя. Прощай.
