— Вдвоем вы и завтра сможете посидеть, никто не помешает. Париж — большой, есть где потеряться и наговориться. Вы давно его знаете, Ксения Николаевна?
— Давно, — сказала Ксения. — Часа два.
— В корне меняет дело. И все же захватите меня, не пожалеете. Я и пить не стану. Еда и разговоры — только. Хотя без алкоголя нам, русским, никак нельзя
Вернулся Анохин. Он сиял.
— Идемте! Но одно условие: ты поможешь Ксении Николаевне.
— В чем именно?
— Я подозреваю, она без работы.
— Так, Ксения Николаевна?
— Примерно так.
— Замечательно, Лев. А что может Ксения Николаевна?
— Практически ничего, — ответила Белопольская.
— Тогда нет ничего проще. Спрос на таких сногсшибательный. Совсем ничего?!
— Знаю французский. Училась шить. Знаю правила хорошего тона. Музыка — впрочем, дилетантски. Могу ездить на лошадях. Объезжать их — и на это готова.
— Если так же, как и людей, — усмехнулся Грибовский и, мгновенно став серьезным, закончил: — Масса профессий. Устроим, дайте срок. А пока решайте, куда плывем?
— Я полагаю... — начал Анохин и замолчал, беспомощно глядя на коллегу.
— Сколько у нас франков на прожор?
— Сто с мелочью.
— Расщедрился Поляков. Это из-за вас, Ксения. Вы позволите?
— Разумеется. В Крыму меня звали еще проще: Кэт.
— Кэт? Замечательно!
— Я протестую! Ксения Николаевна шутит. Ты узурпируешь право...
— Не станем отвлекаться, друзья, — перебил его Анатолий. — Я предлагаю «Большой московский Эрмитаж» близ Opera. Как? Во время обеда и ужина большая артистическая программа: цыгане, румынский оркестр, квартет бояр, хор бывших сенаторов. Сам Вертинский, случается.
И он пропел, очень точно подражая голосу недавнего петербургского кумира:
Я не зна-а-ю, зачем и ка-а-аму это нужно,
Кто посла-а-ал их на смэрть не дрожа-а-авшей рукой.
Только та-а-ак ка-ак-то стра-а-анно, так зло и нэнужно
Опустили их в ве-еч-чный па-а-акой...
— Очень похоже, Грибовский, — сказала Ксения. — Плакать хочется.
— Мне бы гитару — заплакали бы, милая девушка, — вдруг серьезно сказал репортер. — И я сам плачу — под настроение. Ну, все!.. Значит, «Эрмитаж»?! Но не в метро же мы туда. Занимайте места в такси, господа! Да здравствует наш благодетель Поляков! Вперед, вперед!..
Дверь им с поклоном открыл швейцар в черкеске.
— Нельзя ли газетку, голубчик? — попросил Грибовский, приглаживая непокорную шевелюру. — «Парижский вестник» желательно.
— Достанем-с, ваше сиятельство. Цена в рознице повышена-с до тридцати сантимов-с.
— Постарайся, милый. Только я не сиятельство, да и ты не всю жизнь, видать, в швейцарах. Кем служить приходилось на Руси?
— Уланским полком-с командовал, смею заметить. Полковник Смирнов-второй!
— Я вот солдатом был, необученным. Таким и остался. Штафирка-с... Учти, Смирнов-второй.
— Прекрати, Толя! — потянул его Анохин. — К чему эти разговоры? Выбирай столик. Он и так судьбой обижен, его каждый мордой об стол может.
— Никакой он не улан. Голубой мундир[49] просвечивает. Но ты прав, толстовец... Сядем к окну, не возражаете, Ксения?
Все сели. Официант во фраке принес меню.
— Ты полагаешь, мы начнем вслух читать сочинение твоего хозяина? — усмехнулся ему Грибовский уже мирно и спокойно. — Эти двое, что со мной, по-русски вообще не бельмеса. Слушай меня и запоминай, голубчик, Закусочку на твой вкус, графинчик, «смирнофф» чтоб была, так?.. Ну, консоме с пирожками, карп a’la Mennier, гусь жареный с капустой. Сыр швейцарский: во Франции жить — по французски выть. Кофе, торт яблочный — все! Да не перепутай: кофе горячий, водка — холодная, а не наоборот.
Официант, откланявшись, ушел. Тихо и тоскливо звучало на эстраде пианино. Время актерских выступлений еще не подошло. Анохин потерянно смотрел на Белопольскую. Грибовский погрузился в чтение газеты, которую , неслышно подойдя, положил на стол швейцар.
— А как вы стали атлетом, Толя! — спросила Ксения, чтобы нарушить молчание.
Грибовский почесал затылок, сказал серьезно: