– А о нас что? Забыли? – ворчали десантники. – Эдак мы без выстрела и войну кончим!
Мы все еще были уверены, что вот-вот наши войска перейдут в решительное наступление до самого Берлина. И беспокоились лишь об одном – а вдруг война обойдется без нас!
Потом пришел приказ отходить к Березине…
Незадолго до вечера мы вышли на шоссе. Армия отступала. Громыхала по булыжнику тяжелая артиллерия. Устало, вразнобой переставляя ноги, брела пехота. Обочинами, пешком, с мешками и тачками, на повозках, утыканных для маскировки увядшими березовыми ветками, тянулись беженцы. Гром, лязг, топот, цокот копыт, плач детей, крики, команды смешались в один нестройный гул. По сторонам от шоссе, меж воронок, еще не успевших заполниться болотной водой, там и сям лежали тела убитых. Мертво чернели под откосом остовы сожженных и разбитых грузовиков. Горели села…
То и дело проносились немецкие самолеты. Они выскакивали из-за леса, со стороны солнца, и их черные тени мчались по шоссе, как бритвой срезая все живое… Бешено стучали пулеметы, визжали пули, хлопали разрывы мелких противопехотных бомб…
Шоссе замирало. Останавливались машины, повозки, орудия. Люди опрометью сбегали с насыпи, прочь, в спасительную тень леса.
Вместе с другими частями некоторое время двигались мы на Восток, все более и более проникаясь ужасом происходящего. Наши войска отступали по всему фронту. Немцы шли неудержимо, захватили Брест, Барановичи, Гродно, Слоним, Молодечно, их танки приближались к Минску… Примолкли разговоры. Нахмурились командиры. Никто не беспокоился более, что мы не успеем вступить в бой до конца войны, что о нас забыли.
Нет, о нас не забыли. Когда до Березины оставалось рукой подать, пришел приказ: перейти линию фронта и действовать в тылу врага…
В те дни пройти и даже просто проехать во вражеский тыл было вполне возможно. Сплошного фронта не существовало. Немцы наступали вдоль шоссе. Все, что лежало по сторонам, оказалось «ничейным» пространством. Мы получили «энзэ» – по две банки мясных консервов, гороховый концентрат, сухари, таблетки хлороцида, чтоб обеззараживать воду. Потом погрузились на машины приданного нам автобата и проселками, глухими дорогами, минуя обезлюдевшие села и местечки, провожаемые недоуменными взглядами красноармейцев, отступающих на Восток вместе со своими частями, помчались назад. На Запад, навстречу первому бою в тылу врага.
Первый бой! Для солдата и партизана им определяется вся жизнь на войне. Первый бой дает новичку ответ на жгучий вопрос: трус ты или не трус? Будешь ты равным среди равных или станешь всеобщим посмешищем? Можно сказать – солдат по-настоящему рождается в первом бою.
А мне и моим товарищам не терпелось поскорее увидеть врага поближе, посмотреть ему в лицо, узнать – каковы же они, гитлеровские солдаты, покорившие всю Европу и теперь победоносно шагающие по нашей земле? Каковы они – те, кто сидит за крупповской броней танков, за рулями самолетов, от которых мы до сих пор лишь беспомощно прятались – то по щелям, то за стволами деревьев?..
Мы ждали первого боя, и в то же время страшились его. Для кого-то он будет первым, а для кого и последним. Для кого?
Но прежде чем вступить в первый бой, я пошел в разведку. Не знаю, почему Лобецкий взял с собой именно мое отделение. Почему не предпочел кого-нибудь из старичков? Быть может, потому что относился ко всем ровно, любимчиков не терпел.
Командир взвода повел нас по азимуту, напрямик болотом и лесом. Он был прекрасный офицер, отлично знал карту, но настоящего, боевого опыта войны в тылу врага не было еще и у него. И он не знал, что карте не во всем можно доверять и что азимут, хоть и кратчайшая, но отнюдь не всегда самая близкая дорога к цели… В будущем, когда у меня и у моих товарищей появится партизанский опыт, мы станем чаще ходить тропами с надежными проводниками, знающими местность, как свои пять пальцев, научимся рассчитывать время и приходить к сроку.
А в тот первый раз мы ломились прямиком через чащу, вязли в трясине, продирались сквозь густые заросли кустарника и лишь к вечеру, а не днем, как предполагали, добрались, наконец, до большого села, которое нам требовалось разведать. Добрались усталые, вымокшие, исцарапанные, перемазанные болотной тиной.
Остановились на опушке. Дальше, за кустами коробились крыши села. Ветерок доносил перебрех собак, урчание моторов. Ясно – в селе враг.
На опушке паслось стадо. Два пастушонка в больших – явно с чужого плеча, замызганных пиджаках испуганно смотрели на нас. Лобецкий поманил их рукой. Осторожно, втягивая светловолосые вихрастые головы в плечи, мальчишки подошли поближе.
– Есть в селе немцы?
– Есть, дяденьки, ой, да много!.. – отвечал тот, что выглядел постарше. – На машинах понаехали! Во всех хатах стоят.
– А танки есть?
– И танок много…
– А у нас в хате их главный начальник, – выпалил младший. – Кажут – генерал… А из себя сердитый. Нас из хаты велел выкинуть. В сарай перебрались!