Переодеваюсь в пуританскую пижаму, поворачиваюсь в зеркало, чтобы взбить еще немного влажные после душа волосы. У меня таких целомудренных вещей в гардеробе уже лет сто как нет. Не потому, что мне они не нравятся, а просто в определенный момент своей жизни я научилась любить себя. Тогда мое тело еще было далеко от совершенства, у меня по-прежнему был лишний вес и похожая на блин попа, но я больше не боялась показывать плечи и ноги, и мне нравилось ощущение свободы — можно надеть, что хочется, любой цвет, любой фасон, даже если это полупрозрачный топ на грани фола.
«Убирайся из моей головы, Шутов», — уже почти умоляю я, хотя он, формально, еще даже не напомнил о себе одной из тех фразочек, которыми меня воспитывал. Учил, иногда делая чертовски больно.
Из зеркала на меня смотрит не Валерия Ван дер Виндт, а Валерия Гарина — нескладная, с дурацкой прической, ужасными складками, которые она всегда так отчаянно пыталась скрыть за объемными, дорогими, но совершенно не идущими двадцатилетней девчонке платьями.
Авдеев посмотрел бы на нее? Он снова прав, и я заблуждаюсь, когда думаю, что нет?
Мне хочется взять свой телефон, набрать номер, вытатуированный у меня на сердце и рассказать этому придурку, что я отлично провожу время с лучшим мужиком на свете, гораздо более лучшим, чем шутовская белобрысая задница. Что я хочу заняться с ним сексом — было бы глупо это отрицать.
Что я заслуживаю чтобы меня любили, черт подери.
Только меня.
Носили на руках, как Авдеев, вкусно соблазняли, кормили ароматными стейками, покупали красивое белье. Не давали повода для фотографий с бывшими девушками в обнимку в холле дорогого отеля.
Чтобы меня обнимали во сне крепко-крепко. Целовали прямо с утра, и плевать, что мы еще не почистили зубы.
Чтобы смотрели так, будто я самое большое сокровище в жизни.
Давали мне свободу быть собой.
Я крепко зажмуриваюсь и когда снова открываю глаза — в зеркале снова я: маленькая деловая соска, блин.
Валерии Ван дер Виндт не бывает страшно, грустно, больно и одиноко. И она прекрасно засыпает вот уже семь лет каждую ночь совершенно одна в своей постели, обнимая разве что подушку. И образ мужика, которому никогда не будет нужна.
Он так сказал.
Хочется плакать, но Валерия Ван дер Виндт не умеет плакать — она просто перемалывает всю эту херню, поливает напалмом, переступает и идет дальше.
Я, наверное, торчу тут и так слишком долго.
Выхожу из спальни Вадима, но сворачиваю не к лестнице, а в комнату Стаси. Это максимально хреновая идея туда идти, но я не могу сопротивляться импульсу.
Там все как и должно быть у любимой папиной принцессы — огромный кукольный дом, облака с единорогами на розовых стенах, плюшевые игрушки горой, красивая кровать с балдахином для самый сказочных снова. Стойка с наглаженными платьями как у диснеевской принцессы. Ночник, разбрасывающий на потолок и стены карту звездной системы какой-то волшебной страны.
На туалетном столике с зеркалом, среди детской косметики — фотография в рамке. На ней Стася совсем маленькая, я совершенно не разбираюсь в детях, но на снимке она как будто даже еще зубами не обзавелась. В смешной шапке с ушами, сморщенным носом и широкой улыбкой от уха до уха.
Димкиной улыбкой.
Абсолютно точно с его профилем.
Его повадками чертового гения.
Ненавижу его. Убить готова.
— Я знаю, что это был мой ребенок, Монте-Кристо, — слышу голос Вадима сзади, но на этот раз даже не вздрагиваю.
И почему-то ничего не обрывается внутри.
Я даже не чувствую себя пойманной с поличным, потому что где-то в глубине души всегда знала, что он рано или поздно догадается.
— Представляю, как после этого изгадился мой светлый образ. — Я не знаю, что еще сказать. Просить прощения за то, что уже случилось? — Знаешь, Авдеев, даже если бы у меня была возможность прям сейчас переиграть тот разговор, я бы не убрала ни одного слова, не изменила бы ни буквы.
— Тебя в три раза меньше чем меня, но ты почему-то упорно продолжаешь меня защищать.
— Прости, что топчусь по твоему мужскому эго.
— Надо что-то гораздо более существенное, чем твой золушкин размер ноги, чтобы его отпинать.
— Вот же любитель поиграть мускулами.
Я стряхиваю с себя эту раздражающую меланхолию, потому что от нее ком в горле и меланхолия в сердце. Еще не хватало устроить безобразную истерику.
Шутов сказал бы, что это просто серьезный гормональный сбой — из-за потери ребенка, из-за нервов, из-за того, что у меня давно не было секса.
— Авдеев?
— М-м-м?
Господи. Да ну почему же ты такой идеальный? И даже этот один единственный звук, бархатный, низкий, как будто поглаживающий все мои эрогенные зоны.
