Мне должно было стать легче после нашего расставания. Я верила в это изо всех сил, я удалила абсолютно все, что можно напоминать мне об этом придурке — переписки, фотографии, его номер и даже историю звонков. Я пыталась забыться в другом мужике — гораздо лучшем, более надежном и, блин, нормальном, чем шутов. Но здесь и сейчас, снова разглядывая его последнее идиотское, как обычно колючее сообщение, я понимаю, что это был бег на месте.
А что если Юля скажет, что я ничего не придумала и те новости были на самом деле правдой? Что если они действительно любовники? Или даже просто трахаются иногда, когда сбегают в другие страны от кого-то, перед кем у них есть обязательства?
Телефон милостиво вибрирует, не давая моему беспощадному мозгу сформировать единственно правильный ответ.
Д:
Я закатываю глаза, потому что не на секунду не сомневалась, что он обязательно будет в курсе всего, что происходит в моей жизни.
Он всегда рядом.
Оберегает.
Контролирует.
Беспощадно мстит всем, кто причиняет мне боль.
Решает вопросы.
Думает обо всем наперед, даже если это роды и чужой ребенок.
Только не любит.
Я бросаю взгляд на время на экране телефона, потому что из множества вариантов, что написать ему в ответ, не могу выбрать ни один — они все слишком сухие или слишком эмоциональные, или слишком безликие.
Через три часа у меня встреча с Рудницкой.
Я:
Д:
Я из последних сил сдерживаю улыбку, потому что из-за приоткрытой двери зала совещаний начинает доносится характерный скрежет отодвинутых стульев. Лучше, если никто из сотрудников офиса, а тем более Угорич, никогда не увидят меня с покрасневшими щеками и вот этим слишком очевидным счастьем на губах.
Я:
— Валерия Дмитриевна? — Эггер первый появляется в коридоре. — Полагаю, мы уладили основные вопросы с господином Угоричем.
Я киваю и молча жду, пока Константин и его беспомощный «оруженосец» пройдут мимо по коридору. Он на прощанье даже не смотрит в мою сторону. Правда думает, что меня может задеть эта тупая ужимка?
— Что скажете? — перевожу взгляд на своих юристов. Теперь, когда рядом нет посторонних ушей, можно говорить без купюр.
— Это определенно какая-то афера, — сразу говорит Смехова.
Эггер молчит и мне приходится поторапливать его нетерпеливым взглядом.
— В моей практике были случаи, когда даже всплывшие спустя десятки лет завещания оказывались подлинными. Кроме того… — Он ищет моего одобрения и сигнала, прежде чем продолжить. — Присоединение «ОлмаГрупп» было несколько… не протокольным. В свете этого внезапно всплывшего завещания и до хотя бы первых результатов проверки подлинности, я пока не готов давать какие-либо прогнозы.
Не протокольным?
Я плотно сжимаю губы, чтобы не проронить ни звука из множества тех, которые буквально режут мне язык.
Завольский просто забрал все активы моего отца — в наглую, как в лихие девяностые, наплевав на все процедуры. Это было никакое не «не протокольное присоединение», это был чистый рэкет и демонстрация собственной власти. И безнаказанности.
— Юрия Степановича уже поставили в известность, — именно сейчас произносить имя этого жирного борова максимально противно, как будто вынуждена пережевывать чужую блевотину. Но мой учитель хорошо меня подготовил — если понадобиться, я даже на раскаленных углях станцую с улыбкой на губах. — Расскажите ему все, что тут случилось со всеми деталями. Возможно, у него появится свой вариант решения проблемы.
«Я на это изо всех сил рассчитываю», — добавляю про себя.
Уже в кабинете, мысленно прикинув как буду действовать дальше, нахожу один из номеров Наратова, с которых он в последние разы выходил на связь. Трус несчастным, просто обоссаная половая тряпка, господи. Столько лет прошло, а от воспоминаний обо всех пролитых по нему слезах, тянет блевать. Но я уже знаю, что легче мне станет только после того, как я увижу его таким же раздавленным, какой я была в тот день, когда он просто прошел мимо, переступив через меня как через мусорную кучу.
Пишу сообщение:
