Я начинаю каяться — зачем-то — что вначале не хотела этого ребенка, не планировала беременность и вообще не собиралась становиться матерью. А теперь умоляю сохранить эту маленькую жизнь.
— Все будет хорошо, — говорит голос, но я теперь уже почти не разбираю, мужской он или женский.
Чувствую только, что слова насквозь фальшивые.
Уже по дороге меня спрашивают, кому позвонить.
Мотаю головой по жесткой поверхности кушетки.
— Кто-то должен быть рядом, — настаивает бесполый голос.
«Шутов…» — подсказывает душа.
— Вадим… Авдеев, Вадим, — произносят мои полностью сухие губы.
Я знаю его номер наизусть, но успеваю ли проговорить каждую из десяти цифр — уже не знаю.
— Дмитрий Викторович, тут суета какая-то, — рапортует по телефону один из моих ходящих за Лори «глаз».
Бросаю взгляд на часы — время около пяти, она, наверное, как раз вернулась домой после того фарса а ля «поминки». Что такое, Лори? Не успела меня отшить, как пожаловал Авдеев с кольцом и серенадой под окнами? Не слишком ли рано для такого светопреставления?
Нужно приложить усилия, чтобы вытолкнуть эти мысли из своей головы.
Мы расстались. Лори меня послала более чем прямым текстом, а я сделал все, чтобы она ни на секунду не сомневалась в правильности принятого решения. И ни о чем не жалела.
— «Скорая» подъехала. Сейчас парни проверили — к Валерии Дмитриевне точно.
Я чувствую, как в мой позвоночник медленно входит раскаленный железный штырь, пригвождая меня к полу и лишая возможности дышать. На место ядовитых картинок о ее романтическом вечере со Сверкающим рыцарем приходят другие, от которых мое сердце сжимается с такой адской болью, что приходится навалиться плечом на дверной косяк, чтобы не ебануться рожей в пол.
— Что там? — свой натянутый голос вообще не узнаю. Хриплю как полудохлый старик-коматозник.
— Все чисто, Дмитрий Викторович, гостей не было, Валерия Дмитриевна приехала с водителем, в квартиру посторонние не заходил. Никаких «звуков» тоже не было.
Это такой особенный слэнг всех бывших «спецов»: ни выстрелов, ни чего-то подобного. Дает понять, что причина приезда медиков, скорее всего, исключительно в самой Лори.
И я почему-то моментально вспоминаю каким бледным было ее лицо.
Бледнее обычного.
И дергает, очень специфически дергает образ «гладкой прически».
Я накидываю пальто, иду до двери… и с размаху останавливаюсь.
Что, мудак, снова к ней поедешь? Она тебя прогнала, она тебя не хочет — а ты поедешь и снова сделаешь по-своему? И, конечно, обезьянка оттает, снова позволит тебе вернуться в её жизнь. И это опять будет все то же самое. Будет так, как хочется мне, но не так, как нужно ей.
— Держите на контроле все перемещения, — диктую еще более сухим голосом. — Созвон через каждых три минуты.
— Принял.
Я так и стою возле двери, как баран уткнувшись в нее лбом.
Отсчитываю секунды в голове. Спустя сто восемьдесят — я почти не ошибаюсь — звонят «глаза»: Лори вынесли на носилках, парни следом.
«Тебе страшно, Лори? Страшно быть сейчас одной?»
Я упираюсь ладонями в дверь и что есть силы ее толкаю. Совершенно алогично и тупо даю себе «разрешение», что, если сейчас она превратится в прах или я прожгу в ней дыру, или она просто к хуям слетят с петель — я поеду к моей обезьянке и гори все синим пламенем. Но это какая-то прям супер-охуенная сталь или типа того, с покрытием не для слабонервных. Я же планировал как минимум какое-то время жить здесь со Стасей, так что превратил эти двухэтажную апартаменты в абсолютно неприступную крепость.
Считаю еще раз.
Еще один звонок — еще едут, но быстро и с мигалками.
Сердце заходится.
Часы начинают раздражающе вибрировать предупреждением о критическом ритме.
Сдергиваю их с запястья, швыряю на пол и придавливаю пяткой, чтобы заткнулись.
Мне на хуй не нужно ни это сердце, ни любое другое, если с Лори что-то случится.
Еще три минуты.
— Привезли в гинекологию, Дмитрий Викторович. Уточняем детали.
За что люблю этих ребят — они сами в курсе, что нужно делать, просто рапортуют, а не выносят мозг постоянными уточнениями, что нужно, а что — нет.
Гинекология.
Бледное лицо моей обезьянки.
Что-то с ребенком. Или с ними обоими?
Я катаю лоб по ставшей, кажется, совершенно раскаленной поверхности двери. Уговариваю себя хотя бы раз в жизни — один долбаный раз в жизни! — прислушаться к ее желанию. Хотя знаю, что если с Лори что-то случится — я никогда себе не прощу, что не был рядом. Но если с ней что-то случится — я просто пойду следом.
Без тени сомнения и сожаления.
Если не с ней — то ни с кем.
— Угроза выкидыша, Дмитрий Викторович, — еще один сухой отчет.
— Как Валерия?
— Потеряла много крови. В реанимации. — Держит короткую паузу. И добавляет: — Тут явно что-то серьезное.
Сердце снова дергается такой старой, но все еще не забытой болью.
Прости, обезьянка. Я чертов конченный больной мудак и эгоист.
Но я буду с тобой.
Я иду в гардеробную.
