В тот первый день, когда я оказалась на медицинском столе, доктор воткнул в меня столько игл, что к тому времени, как он закончил, я сбилась со счета. Из некоторых игл вытекла кровь, а некоторые из них впрыснули в мои вены прозрачную субстанцию, которая горела, как жидкий огонь. Я понятия не имела, что они в меня вкололи, но предположила, что это был какой-то наркотик или успокоительное, потому что сразу же впадала в состояние, похожее на кому, когда мое зрение затуманивалось, а конечности казались желеобразными.
Затем меня снова поместили в ту маленькую камеру. В углу на полу лежал единственный матрас без одеял и подушек. Было ведро, чтобы справить нужду, и стакан воды, который всегда стоял на полу. Его наполняли раз в день, и все.
Через несколько дней я перестала кричать. Знала, что это бесполезно. Никто не придет меня спасать. Никто даже не знал, что я здесь. Если мой дядя был ответственен за это, то я не могу рассчитывать на то, что городская полиция начнет расследование. Они тоже были под каблуком у сенатора. Я застряла.
За последнюю неделю я слышала за пределами камеры больше шума, чем обычно. Много сверлящих звуков, ударов молотком и больше голосов, чем обычно, но доктор так и не заговорил, как и мой дядя.
Происходило что-то странное.
Во время моих ежедневных прогулок к операционному столу, где мне делали еще больше уколов, я пыталась осмотреться, чтобы понять, что происходит. Лишь мельком увидела, что в соседнем коридоре идет какое-то строительство, прежде чем мужчины, державшие меня за руки, дернули меня вперед и втолкнули в ту же комнату, что и всегда.
Затем, два дня назад, я услышала звуки новых голосов, доносящихся из коридоров. Я сразу поняла, что это женщины. Слышала плач, мольбу и даже вопли. Прижав ухо к тяжелой двери, я едва расслышала то, что могу разобрать с трудом, но они прошли мимо, по-видимому, большой группой, пошатываясь и волоча ноги. Затем я услышала звук захлопывающейся тяжелой металлической двери и вскоре после этого стук кулаков.
Я легко сложила кусочки воедино. В эти камеры приводили все больше женщин — камеры, которые они строили специально для них, по мере роста числа заключенных. Женщины исчезали из города уже год. В сообществах дарклингов это было большой проблемой, особенно потому, что полиция отказывалась помогать. Я чувствовала себя такой глупой. Должна была догадаться, что мой дядя имеет какое-то отношение к этим исчезновениям.
