Никто не отозвался. Она быстро пробежала лесок к Соленому озерцу, где варницы. У варниц двери раскрыты. Тихо все. Работники спать полегли. Дуня оглядывалась во все стороны. Никого. Пусто. А окликать боялась. Хотела уж назад пойти, но вдруг в ближней варнице точно захлипало что-то. Она подошла, заглянула. Не видно ничего, – и днем-то темно, – только гнилью да дымом обдало.
– Не. Видно, так почудилось, – прошептала Дуня и повернулась уходить, а оттуда вдруг:
– Дунька, ты? Чего прибегла?
– Орёлушка, ты, что ль? – спросила Дуня, – выдь сюда.
Орёлка из темноты дернул Дуню за подол и зашептал:
– Подь сюда скорее. На свету-то не стой.
Дуня шагнула через порог и чуть не упала на скользком земляном полу.
– Не видали тебя? – шептал Орёлка.
– Не, не видали. То и не бывала долго – Фроська у нас спала, а ноне Анна Ефимовна к себе ее покликала.
– Да не, не к тому. Тут, коло варниц?
– Кому ж видать? Спать все полегли. Орелушка, маслица я принесла, руки тебе обвязать. Повариха сказывала – заживет, коль не больно сильно разъело. Почто тут-то спишь? Склизко да дымно. В избу ж тебя Надейка взял.
– Согнал, – сказал тихо Орёлка.
– Почто?
– А вот как ты намедни приходила в лесок, робята лепешки-то и увидали, что ты дала. «Отколь да отколь», а я не сказываю. Ну, бить меня почали. Наушник, в хозяйские хоромы-де бегает, наносит. То-то и сунули к нам того пащенка. Надейка вступился было, так и его лаять почали.
– Чего его-то?
– Чего-де доводит про цырени да про трубы. Пущай и вовсе сгинут, к псам их. А меня с избы согнали. Посулили, коль вновь захватят, в рассол кинут. Злые, ровно псы, «Так тебе и надобно, зажился в хоромах. Хлебни-ка нашего житья». Помру я тут, Дунька. Не руки одни, – глаза, вишь, разъело вовсе, и по телу ровно парша пошла. В пёкле и то, надо быть, лучше.
Дуня заплакала.
– Как быть-то, Орёлушка? Я было гадала: угожу хозяйке молодой, может, упрошу ее с варниц тебя взять. А ноне на скотный согнать посулила.
– С чего? – спросил Орёлка.
– Да, вишь, шить худо стала. Со свадьбы. Гнал больно хозяин. Ночи все с лучиной шила – телогрею новую хозяйке. Глаза-то с той поры худо вовсе видят. Ключница-то стегала уж.
– Слухай, Дунька. Ты до меня боле не суйся. Дожидай. Я тут жить не стану, не пёс я им дался. Сбегу. И тебя заберу, так и памятуй.
– Полно ты, Орёлка. Чай, холопы мы, не вольные. Словят – до смерти запорют. Тем разом кабы не Галка, запорол бы хозяин. Погодь, может, не ослепну я, уж так шить стану, угожу хозяйке. – Много от ей проку. Батане-то нашему помогла, что ль? В ногах валялся тем разом. Боле не стану. Убил бы проклятых. Сказано убегу. Чего ревешь, дура? Не тотчас. Подь, да боле, мотри, не прихаживай.
Орёлка толкал сестру к выходу. На пороге она остановилась.
– Орёлушка, – сказала она. – Не можно тут спать – склизь, дым.
Ништо. Тулуп батький подстилаю. Бобыли всё так.
Дуня усмехнулась.
– Бобыль тоже! Мальчонка, чай, ты.
– Не робенок, – с обидой сказал Орёлка.
– Дай руки-то обвяжу лоскутами, – попросила Дуня.
– Подь, сказано! Лоскуты тоже! Чай, увидят. Молвил: в чану утопят. Вот поснедать коли есть чего – давай. Схороню ноне, не увидают.
Дуня сунула брату сверток и хотела обнять его. Но он толкнул ее и отскочил назад в варницу. Дуня постояла еще немного, оглянулась и бегом побежала через мостик к лазейке в тыне. Она тоже боялась, как бы Фрося не вернулась в светлицу и не заметила, что ее нет. Она взбежала на черную лестницу, потянула дверь – заперто.
– Ох! приметили, стало быть. – прошептала Дуня. – Не миновать порки. Как быть-то?
Дуня постояла на крыльце, потом сбежала вниз и побежала кругом дома. Вдруг, на счастье, переднее крыльцо позабыл Галка запереть. Поднялась крадучись на лестницу, тихонько потянула дверь – подается. Еще самую малость потянула, – господи, в щелку свет блеснул. Неужто Фрося ее караулит? Пропала она, завтра же на скотный сгонят. Дуня вся дрожала, может, погодить, думала она, уйдет Фрося.
Вдруг у ворот поднялся шум. Стучат, кричат, ругаются, сторожа будят. Вот и калитка заскрипела. Вошел кто-то. Двором идут.
– Господи Сусе, матерь божия! – шептала Дуня и прижималась к косяку.
Шаги все ближе… сюда идут, к крыльцу.
– Хозяин! – мелькнуло у Дуни. Она, уж ничего не разбирая, рванула дверь и вскочила в сени.
– Ага, попалась! – завизжал кто-то и схватил Дуню за руку. – Подавай корень!
Дуня взглянула – Феония. Она вырвала у нее руки и бросилась на лестницу. В ту же минуту наружная дверь распахнулась, Феония взвизгнула, выронила фонарь, а Дуня в темноте юркнула в светлицу и плотно притворила за собой дверь.
Феония, запыхавшись, вбежала в опочивальню Марицы Михайловны и чуть не раздавила сенную девку, спавшую на полу у порога. Девка вскочила и завизжала со сна. За пологом послышался испуганный крик:
– Ой! Чего там? Агашка, Феона! Пожар, что ли?
Феония подбежала к постели Марицы Михайловны и отдернула полог.
– Не, Марица Михайловна, матушка. Того лише! Ох-ох-ох, господи батюшки. Не знать, жива аль нет.