– Ванюшка, родной мой, не проводишь ли меня до моей горницы? Ноги ноне вовсе не ходят.
Хотел было Иван Максимович Данилку послать – бабку проводить, да поглядел – тот около мачехи вьется. Взял мать за руку и пошел с ней.
Марица Михайловна шепнула Феонии, чтобы та дверь заперла и никого к ней не пускала. Сама села на лавку, Ивана Максимовича притянула к себе и сказала ему тихонько:
– Иванушка, лежит у меня на сердце словечко. Да не знать, как и сказать-то. Боюсь, не осерчал бы. А и смолчать грех. За Данилкой приглядывал бы, Ванюшка. Молод еще парень. Несмышлен. Осторожки-то вовсе нет.
– На что ему осторожка-то? Чай, в своем дому живет, – сказал Иван.
– Ох, Ванюшка! И в своем дому подчас беда сторожит. Один сын-то у тебя. Неровен час, случится что. Неспроста Анна Дуньке дала Данилушкину рубаху шить.
– Какую рубаху? Какой Дуньке?
– Да Дуньке-златошвейке. Сговор, вишь, у Анны с ней был, чтоб Данилке рубаху шила.
– Ну?
– А Дунька та ревела, как Анна ее в лес за корнем посылала, чтоб в ту рубаху вшить. Я ту рубаху велела выкрасть.
– Ну? И правда в ей корень?
– Не, Ванюшка. Хитра чародейка. Прознала, видно. Корень-то выняла, а видать – на вороту-то шов вовсе вкривь.
– Ну, коли корня нет, так и говорить не о чем. Да и чего Анне изводить Данилку? Чай, он ей не помеха.
– А своих сынков дожидает. Так им чтобы все.
– Э, полно, матушка, когда еще будут сыны. А до Данилки ласкова ж Анна. Аль не видишь?
– Ванюшка, чародейка она ведомая. Тебя ж приворожила, как есть. С чего бы тебе сохнуть по ней?
Иван поднял голову. Морщины на лбу у него разошлись. В глазах заиграл смех.
– В те поры не посмела я тебя упредить, – заговорила Марица Михайловна. – А ноне уж за один раз…
– Что надумала, матушка, – сказал Иван. – Бабьи молки. Аль не видишь? Королева баба. То и взял за себя. Злыдня та чернохвостая тебе в уши дует. Гони ты ее взашей.
Иван Максимович встал, сердито поглядел на Марицу Михайловну и, не обернувшись, вышел.
Пришел в свою горницу Иван, скинул сапоги и протянулся на лавке.
– Заснуть бы в самую пору, не вовремя матушка бубнить почала, сон лишь прогнала. Лежал, лежал Иван Максимович, нет, не заснуть. Сел на лавку, натянул сапоги, взглянул еще раз на Анну – спит, словно дитя малое. Подумал он, встал и пошел из горницы.
В тот вечер Иван Максимович долго не возвращался. Все уже отужинали, а его все не было. Анна Ефимовна ушла к себе в опочивальню невеселая. Думалось ей, как бы не запил опять Иван. Еще за обедом, когда она про Афоньку заговорила, а Иван крикнул на нее, пришло ей это в голову. Как он ушел в посад, она не видала. А вот теперь ночь на дворе, а он не возвращается. Вслед за Анной и другие разошлись по своим горницам. Затихло все в доме, только в светлицах девки еще не ложились, кончали работу. Старшая мастерица задавала им с утра, кто сколько должен наработать. А сегодня днем приехал из Москвы Мелеха, привез разный запас: золото, бисер, атлас, в светлицы к ним присали целый короб. Пока они разбирали и раскладывали по местам все, времени прошло немало. А мастерица уроков не сбавила. Вот и пришлось им кончать при лучинах.
Девки ворчали, ругали потихоньку мастерицу, а все-таки торопились, шили. Больше всех торопилась Дуня. Она все поглядывала на оконце – совсем уже черно за ним стало, а девки шьют, уткнувшись в пяльцы. Сама Дуня кончила первая. Мастерица поглядела, поворчала, что не очень чисто Дуня нашила, но все-таки не велела пороть, позволила спать ложиться. Но Дунька не сразу легла. Пошла смотреть, кто больше всех отстал. Одна швея у них всегда не поспевала за другими. Дуня присела к ней за пяльцы, принялась помогать. Девки подняли ее насмех – вот дура, чем бы спать завалиться, а она над чужой работой глаза слепит. Ей-то что – пускай Глашка хоть до свету шьет.
Но у Дуньки свое было на уме. Она никого не слушала, все шила да шила. Зато девки почти разом все кончили. Устали до смерти. Подостлали на лавки разную рухлядь и улеглись.
Мастерица задула лучины, оставила одну лампадку и ушла к себе в чулан.
Дуня лежала тихонько, ждала, пока все заснут. Наконец девки примолкли, задышали ровно. Кое-кто захрапел. Дуня встала, накинула на голову сермяжный опашень, сунула за пазуху сверток, подошла тихонько к переднему углу, оглянулась, приподняла светом в лампадке и окунула в масло лоскутки. Потом скатала, обернула в сухой лоскут и тоже сунула за пазуху. Никто не пошевельнулся. Дуня быстро шмыгнула за дверь и сбежала по лестнице в передние сени. Темно там было. Ощупью прошла она в черные сени, нашла дверь на крыльцо, отодвинула засов и выскочила на лестницу. Тут уже посветлее стало, месяц стоял на небе.
Она бегом сбежала по ступенькам, перебежали двор и пролезла в лазейку за амбаром. За тыном сразу берег, а неподалеку мостик. Дуня перебежала через мост на другую сторону Солонихи. На том берегу дорога, за дорогой лесок небольшой. Вот и полянка. Светло тут. Дуня оглянулась – никого.
– Ау! – крикнула она негромко.