Так и сделали. На другое утро посадские собрали сход. Покричали. Меньшие люди[25] пробовали говорить, чтоб разверстать почесть по достатку: с лучших людей по алтыну, с середних по три деньги, а с меньших по деньге. Но не вышло так. Богачи настояли на своем. Хоть их и немного было, но у них всегда на откупу горланы, которые всех на сходе перекричат. Порешили со всех дворов собрать поровну, по три деньги. Собрали казну, вышло больше ста алтын – три рубля слишком, почесть богатая. Послали воеводе во двор четверть мяса, пуд рыбы соленой, муки куль, и деньгами понес Семен Евтифеев воеводе полтора рубля да дьяку десять алтын и приставу алтын сунул.
Пристав, как увидел, что с посада на воеводский двор въехал воз с дарами, так сразу впустил старосту в приказную избу и шепнул дьяку, что не с пустыми руками. Староста поклонился воеводе, подал ему казну и сразу заговорил:
– Государь, Степан Трифоныч, будь милостив, как отец ты наш, заступи сирот твоих. Ведаешь, грамота государева есть, чтоб в доле с нами Иван Максимыч огород ставил. Без огорода нам не жить. Вовсе одолели лихие люди. Вечор-то, ведаешь, почитай все повети обчистили. Не осилить миру без Ивана Максимыча, Крепостей одних четыре надобно, да стены двойные, да ров, мало ли? А он не платится. Похваляется, слышь, что-де царский указ ему нипочем. И ты-де сунуться до его не посмеешь. Он-де твою милость…
Воевода подскочил на лавке и кулаком по столу стукнул.
– Не посмею! Ах, он пес! Воеводу не уважает! Ужо покажу я ему! Эй, Акилка! – крикнул он, – подь тотчас к Строгановым, молви: сам воевода Степан Трифоныч Ивана Максимыча к себе на воеводский двор требует. Безотменно чтоб пришел. По царскому, скажи, указу. Тотчас.
Акилка, подьячий, стоял, выпуча глаза, перед воеводой. Открыл было рот и опять закрыл, не посмел слова сказать. А ноги у него точно приросли к полу. Никак с места не мог сойти.
– Ну! – крикнул воевода, – аль оглох? В холодную захотел?
Степан Трифонович приподнялся с лавки. Но Акилка ждать не стал, живо выскочил в сени. Выскочил и опять будто к полу прирос и в затылке поскреб – воевода лют, как ослушаться? А к Ивану Максимовичу тоже как с таким приказом сунешься? Тот еще лютей, не поглядит, что приказный.
Тут из горницы вышла Устинья Степановна, дочка воеводы.
– Ты что, Акилка, стоишь, ровно муху проглотил? – спросила она и рассмеялась.
Акилка сказал ей, с каким приказом его воевода послал.
– Ну, – сказала Устя, – плохо твое дело, Акилка. Туда еще, может, пойдешь, а назад не иначе как кубарем прикатишься.
А потом, как увидела она, что Акилка весь затрясся, пожалела его. Подумала минутку, а потом прижмурилась, усмехнулась и сказала:
– Ты вот что, Акилка. Ты самому-то Ивану Максимычу не попадайся, а поищи ты Данилу Иваныча, да ему и скажи. Пущай он батюшке своему поведает. Да скажи, что я, мол, тебя научила. Акилка повеселел.
– Спасибо тебе, Устинья Степановна, – сказал он, – то-то добрая душа у тебя. Убил бы меня досмерти Иван Максимыч. Ну, ин побегу.
Акилка выскочил с воеводского двора, перебежал чероз Солониху на соборную площадь, свернул в строгановские ворота и сразу спросил сторожа про Данилу Иваныча.
– А вон, – сказал ему сторож, – в амбаре сидит. Юшка да Пронька мехи с солью вешают, а он запись ведет.
Акилка подошел к амбару, стал в дверях, поклонился Даниле Иванычу и сказал, что ему воевода приказал.
– Чего ж ко мне пришел? – сказал Данила. – Аль я хозяин? К батюшке иди.
– Грозен больно батюшка твой, Данила Иваныч, – ответил Акилка. – Не смею я. Мне Устинья Степановна велела к твоей милости пойти. Наказывала: скажи-де, что я тебя до Данилы Иваныча послала. Он тебя сам отпустит.
– Ой ли? – сказал Данила весело. Ладно! Скажи Устинье Степановне: все, мол, сполню. Может, меня батюшка пришлет.
Акилка поклонился в пояс и давай бог ноги со двора, чтобы не попасться Ивану Максимовичу.
Данила пошел искать отца, а сам все усмехался.
Иван Максимыч сидел в повалуше с ключником.
– Ты, что, Данилка, весел? Аль на пир собрался? – спросил Иван Максимович. – Пора. Не все коло матери сидеть, ровно красная девица.
– Не, батюшка, я не про пир. Воевода, вишь, присал. Просит, не придешь ли ты до его. Дело…
– Чего?! – крикнул Иван и вскочил с лавки. – К воеводе? Не ведаешь, что ль, какого мы роду? Кличь тотчас приказного шпыня. Я ему на спине ответ-то пропишу. Дорогу на наш двор забудут.
– Да он, батюшка, не сыскал тебя, так мне про то сказал и прочь пошел.
– Не сыскал! Чай, ведал, что живому не уйти. А ты как смел пустить его? Аль хозяином стал?
– Сказывал подьячий, – заговорил Данила, по государеву-де указу тебе воевода челом бил притти, – сказал Данила.
– Врет он, пес! Великий государь мне б самому грамоту прислал, не может того статься.
– Батюшка, – сказал Данила. Может, то князь Прозоровский государев указ добыл. Памятуешь, как на Москве были, близко тыщи ты у него в те поры взял. Сулил, как домой воротишься, отдать. С той поры, почитай, боле года прошло.
– То так, взыскивал князь. Да я холопов своих, что на Москве живут, на правеж ставил[26].