– А, може, поплатиться бы Прозоровскому, да и с плеч долой, – сказал опять Данила. – Займовать-то нам будто и не гоже.
– Да ты чего, малый? Аль давно кнута не пробовал? Как с отцом говоришь? Не гоже! Маткины то сказки, она научает.
– Батюшка! Чего ты все – матка да матка. Я и сам, чай, не робенок. Хошь – бей. Из твоей воли не выступаю. А матушкой не кори. Своя голова на плечах.
– Вишь, как говорить почал, щенок! Ну, и ладно, иной раз поучу. Перво с воеводой расправлюсь.
– А, может, ране сведать бы, какой такой государев указ. Дозволь, я до воеводы пойду, спытаю.
– Не по рылу Степке, чтоб сын мой до его прихаживал. Галку пошлю.
– Мне к воеводе пойти бесчестья нет. Я по своей воле. Да и Степан Трифоныч не худого рода – бояр Голенищевых. Галка напутает, заробеет, как воевода кричать почнет.
– А ты не заробеешь?
– Я-то? Чего мне робеть? Чай, я не махонький. Да и Строганов тож.
– Вишь! Памятуешь? Ладно, ин. Подь! Да, мотри, на честь нашу поруху не положь. Скажи ему: я-де его, пса, кнутом обдеру, коль до меня сунется. Не погляжу, что воевода. А чтоб я на его воеводский дворишко пожаловал, так спьяну-де лишь сбрехнуть мог! Не то б я ему язык выдрал. Все молви, как я сказал. Не то не сын ты мне будешь.
Данила поклонился отцу в пояс и степенно вышел из повалуши.
Из сеней Данила бегом побежал в свою горницу, переоделся. Шубу снял, – перепачкался он, как в амбаре сидел, – заодно и кафтан скинул, прост больно, рыжий какой-то. Волосы маслом из лампадки помазал, гребнем расчесал, надел праздничный кафтан брусничный, шапку соболью. Сверху шубу, что ему матушка к зиме выдала, деда еще – бархатом рудо-желтым крытая, – в собор лишь по праздникам надевал Данила. Оглядел себя – ну, чисто боярин, каких на Москве видал. Даже рассмеялся.
Потом подошел он к укладке, отомкнул и достал от туда пару соболей, что отец ему на новую шубу на ворот подарил. Завернул их в платок и сунул за пазуху. Во двор Данила вышел с опаской – отцу бы на глаза не попасться. Да нет, не видать его. Пошел поскорей к воротам, а оттуда влево свернул к посаду.
Воеводский двор стоял на том берегу Солонихи, где начинались посадские дома. Ворота были не заперты. Посреди двора стояла большая приказная изба со светлицей вверху. Данила поднял голову и поглядел вверх на окошки. Да разве зимой через слюдяное оконце разглядишь что? Переплет частый, слюда на солнце разными цветами отливает, – мельтешит точно что-то, а что – не разберешь.
Поднялся на крыльцо Данила и вдруг забоялся. Потоптался он на месте, чтоб снега не нанести, потянул дверь – заскрипела. Перешагнул через порог и вошел. Со свету темно ему там показалось. Оглянулся Данила – никого нет. Скучно стало как-то. Повернул он вправо в приказную горницу, а слева будто дверь скрипнула. Обернулся поскорей на пороге Устя стоит. Увидела она и точно испугалась, вскрикнула:
– Ты, Данила Иваныч! Почто ты? А я… мамку лишь кликнуть… В светлице она. Я пойду. – И она ступила назад.
– Куда ж ты, Устинья Степановна? Погоди малость! – попросил Данила.
– Не, Данила Иваныч, Не гоже мне.
– Малость самую! – просил Данила. Мне тебе сказать надобно.
А что хотел сказать Усте Данила, вдруг у него из головы выскочило.
– Ты чего так обрядился, Данила Иваныч? – спросила вдруг Устя. Аль на пир собрался?
«Во! В одно слово с батюшкой, – подумал Данила. – Дался им тот пир!»
– Да не, Устинья Степановна, – сказал он Усте. – Я все так хожу.
– Неужли так и соль вешаешь? – засмеялась Устя.
«Вишь, Акилка проклятый нахвостил», – подумал Данила с досадой.
– Да не, Устинья Степановна, – сказал он. – Измазался я даве в амбаре-то. То и переоболокся. А потом прибавил: Степана Трифоныча чтоб уважить.
– Батюшка то любит, чтоб уважить ему, – сказала Устя. Грозен он ноне. Не обидел бы тебя, Данила Иваныч. Может, не пойдешь?
– Я не робливый, Устинья Степановна, – ответил Данила. – Я, как с батюшкой на Москву ездил, так всюду с им ходил, и в большие приказы. И до промысла меня ноне допускает батюшка. Я и писать могу, не плоше Галки.
– Вишь ты какой, Данила Иваныч! А я вовсе не ученая. Не ровня тебе.
Устя опять ступила назад в комнату.
– Устинья Степановна! Устинька! – испугался Данила. – Да что ты! Да разве я к тому? Постой малость. Я тебе чего сказать хотел…
– Не, Данила Иваныч. Не держи! Прощай покуда.
– Устинья Степановна! Куда ты? А в собор придешь? Приди в субботу ко всенощной.
– Не. Батюшка не пойдет. А без себя нипочем не пустит. Пуще глаза, берегет. Прощай, Данила Иваныч!
– Устинька! – крикнул Данила.
Но Устя уж захлопнула дверь, А потом все-таки опять приоткрыла, выглянула и опять захлопнула. Данила услышал, как застучали ее сапожки. Он стоял, уставясь на дверь, и почесывая в затылке.
«Вишь ты, ушла! – думал он. – И ничего-то не поспел сказать, чего надумал. Прямой дурень!»