Данила рукой махнул. «Вишь, упрямый немчин». Велел Галке уговорить его, а сам подумал: «Все едино, покуль снегу нет – не уедет». Очень ему не хотелось отпускать мастера. Данила догнал отца и спросил его: чем ему тот мастер не угодил?
– На что он? – сказал Иван Максимович. – Своих холопов девать некуда, а ты немчина выписал. Шныряет тут, куда не надобно. Нос всюду сует. Тать, може.
– Не, батюшка, тот немчин правильный. Не вор. Впервой он в наш край попал, то и дознается до всего. Хвалит. Сказывает, шитье больно хорошо и иконы.
– Нечего нехристю в собор православный лазать.
– Да он не в соборе, батюшка, – сказал Данила, он в иконной горнице на иконы дивился у Истомы.
Иван только посмотрел на Данилу сердито.
Про хозяйство Иван совсем ничего не расспрашивал. Ходил по двору как чужой. С Данилой и не разговаривал. Казаков велел Галке рассчитать и отпустить. Сам и не попрощался с ними.
Мороз ударил. Снег выпал. Данила все выбирал день спросить отца, не пора ли обоз послать на Пермь. Думал он, что, может быть, Иван Максимович велит ему самому с товаром ехать. Он хотел и голландца тогда с собой забрать. Мастер все ворчал и грозился уехать.
Раз как-то вошел Данила в сени, а там отец разговаривает с Федькой. Данила остановился – слышит, что разговор про Вологду. Иван Максимович расспрашивает Федьку, у кого он последний раз товар забирал.
– Как заведено, Иван Максимыч, – ответил Федька, – у Босовых да у Ревякиных.
– Снаряжайся, Федька, – сказал Иван Максимович, – назад на Вологду вновь с тем товаром поедешь.
– Как на Вологду? – не удержался Данила. – На Вологде тот товар не в цене. Убыток возьмем. На Пермь ладил я…
– Помалкивай, – сказал Иван Максимович, – вогуличи, чай, казны не дадут, а мне казна надобна.
– Батюшка, не серчай ты, дай слово молвить, – за говорил Данила. – Прикажи мне на Пермь с тем товаром съехать. Выменяю самую добрую пушнину, соболей… К масленой ворочусь, а там, по воде, ту пушнину на Вологду сплавим. С лихвой казна вернется.
– Прямой дурень, – сказал Иван Максимович. Есть мне время ждать, покуль ты торг вести станешь. Мне казна тотчас надобна. По весне я сам вновь поеду. Молчи лучше. Было б не изводить казну… Сбирайся, Федька, погрузишь обоз, и прямо к Босовым тем да к Ревякиным. Молви, как давнее знакомство меж нас, может, по той же цене товар заберут.
– Вряд, Иван Максимыч, – сказал Федька.
– Ну, пущай на тыще полсотни скостят, альбо в крайности сотню. Такое, молви, дело вышло, не надобен стал товар. Прошиблись.
– Батюшка, – сказал несмело Данила, – в смех то им будет.
– Не суйся, – сказал Иван Максимович. – Не бывать тому, чтоб Строгановых кто в смех брал. Как товар продашь, – говорил он Федьке, – тотчас на Москву подайся и с подводами. Там все закупишь, что велел, – Галка список списал, даст тебе, и казны еще три сотни даст. Ну, собирайся, да поживей!
Федька поглядел на Ивана Максимовича, на Данилу, поскреб в затылке, открыл было рот и снова закрыл. Потом он поклонился хозяину, пошел и опять обернулся. Иван Максимович стоял на месте и глядел на него.
– А как… – начал Федька…
Иван нахмурился.
– Hy?. – сказал он.
– Как боле сотни скинут, продавать, аль нет? – спросил Федька.
– Не может того статься, – сказал Иван, – крест то, чай, есть на них. Ну, полста еще, коли так, скинь.
– Батюшка, – не удержался опять Данила.
– Да ты чего? – крикнул на него Иван. – Спросили тебя? Аль о двух головах? Подь, Федька, справляйся.
Федька быстро нахлобучил шапку и вышел на крыльцо.
Иван Максимович злобно глядел на сына.
– Видно, впрямь умней отца себя мнишь, щенок. Мало палок о тебя обломал. Слышь, мой останный сказ: не перечь мне, худо будет. Я большое дело надумал. Ты мне с варницами своими да с пушниной промеж ног не суйся. Голову снесу. Вот как покончу, назад ворочусь – хозяйствуй. На Москву я поеду. Може, там и жить стану. А тебя тут покину, вари себе соль, коли столь люба. А ноне не моги помехи чинить. И то от твоей дурости займовать придется. Чтоб голосу твово не слыхал. Не то, видит бог, отодрать велю как холопа.
Иван Максимович хлопнул дверью и ушел на посад.
В Соли в то время как раз праздник был. Началась Введенская ярмарка. На площади торг шел, веселье. Со всей округи съехался народ. Кто товар продавать, кто обновок накупать. Нищие-слепые, сборщики на построение храма хватали за полы, тянули свое:
– На колоколо господне пожертвуйте, православные… Слепеньким подайте Христа ради. Лучшие люди в два обхвата, в атласных шубах до пят степенно плыли по среднему проходу. Кичились друг перед другом обновками – собольими шапками, хрустальными пуговицами, золотым кружевом.
Иван Максимович накупил сластей и пробрался к возам, где деревенские девки торговали рушниками и ширинками.
– Эй, девки, лови пряники! – кричал он – Скачи с возов, становись в ряд! Не видите, сват пришел, невесту выбирать.
– А тебе какую надобно? Може, у нас таких нету – крикнула девка побойчей.