– Как не быть? Вишь, как на подбор. Одна ядрена, друга солена. У той нос словно кочка, та сама словно бочка. Та с косоротинкой, та с кривобочинкой. Не знать, кого взять. Придется жеребий метать.
– Вишь, зубоскал! Всех охаял, – хохотали девки. – А чего ж жениха схоронил? Може, он у тебя горбатый, аль сопатый?
– Показал бы жениха – боюсь передеретесь. Пузатый, вишь, да вороватый, ножки малость коротки, зато шапка высока. Глаз кривой, а боярин, видать, большой. Кто угадает, тому красный платок да меду горшок.
Девки визжали от хохота, толкали друг друга, закрывались рукавами. Вдруг одна закричала:
– Ой, девоньки! Мотри, воевода пришел.
По среднему проходу, откинув голову в высокой шапке, важно выступал воевода, поглядывая здоровым глазом на ларьки с товаром. Акилка семенил за ним. Порой воевода останавливался, оборачивался к Акилке и кивал ему на ларек. Акилка бросался к торговцу и шептал ему, показывая на кусок золотого кружева или па лисью шкурку. А воевода шел дальше.
– Эй, девки, – сказал Иван, – мотри, там медвежатник идет. Зови его сюда и с медведем. Расступись-ка маленько.
Сани немного раздвинули, народ раздался, и на площадку вышел поводырь с медведем.
– Здорово, купец, – сказал поводырь, кланяясь Ивану, – потешить тебя? Эй, Мишка, покажи, как купец богу молится.
Медведь встал на задние лапы, повел головой на обе стороны, выставил вперед брюхо и начал махать по нему лапой. Девки завизжали.
– Покажи, Мишка, как купец с пира домой ворочается.
Медведь пошел вперевалку на задних лапах, качаясь из стороны в сторону. Потом упал на четвереньки, потоптался, мотая головой, и растянулся на снегу. Народу набралось много. Все хохотали, кричали:
– Молодец, Мишка! Упился, знать! Дороги не найдет.
– Мишка, – крикнул Иван, оглянувшись назад.
К площадке подходил воевода.
– Мишка, покажи, как кривой мужик по базару похаживает да в ларьки глаз запускает. Вожатый испугался, завертелся на месте, замахал руками. Девки прятались друг за друга, закрывались рукавами, иные полезли на возы. А Иван не унимался.
– Ну, Мишка, – кричал он, – чего ж ты? Аль глаз закрыть не можешь? Дай обвяжу. А ты покажь, как мужик одним глазом по ларькам зыркает.
Воевода уж стоял перед Иваном, ногой топал и рот раскрывал, но ничего не мог сказать.
– А, Степан Трифоныч, здорово, – сказал Иван, – а я тебя и не приметил. Мишку поглядеть пришел?
Воевода обернулся к поводырю и закричал наконец на него, брызжа слюной:
– Ты чего тут? Торгу мешаешь! Лошадей пужаешь! В холодную его, и с Мишкой.
Вожатый повалился в ноги.
– Помилуй, государь! – вопил он, – ярмарка. Дал посбирать.
– Пошел! – кричал воевода. – Запорю! Тащи его!
– Не серчай, Степан Трифоныч, вступился Иван, – то я его покликал – девок повеселить. Просил лишь показать.
Но воевода все топал ногами и кричал:
– Издевки строишь! Воеводу не уважаешь! Мотри, не спокайся.
– А чего мне каяться, Степан Трифоныч? Чай, я в чужой карман не лазаю, по ларькам не шарю.
– А! Ты так! – завизжал воевода. – Гадаешь, не прицепиться к тебе? Мотри, похочу, найду зацепу.
– Какую зацепу? – спросил Иван.
– Сыщу, дай срок. Воевода вдруг вспомнил. – А мужика кто запорол?
– Я в своих холопах волен, – сказал Иван.
– Ан не холопа – вольного.
– Вольного? – спросил Иван.
– Запамятовал? – крикнул воевода. – А Русинова Афоньку? Женка летось жалилась.
Иван вдруг весь посерел.
– Афоньку! – крикнул он. – Лжа то!
И, не оглядываясь, он быстро зашагал с площади.
Воевода даже рот раскрыл, а потом засмеялся.
– Вишь, – пробормотал он, – не любит Ивашка, как про его. Погодь, доберусь я.
Иван, ни на кого не глядя, пробирался через площадь. Миновав ее, он вышел из посада, перешел мост через Солониху и прямо пошел к собору.
Из строгановских ворот как раз вышел Данила, он тоже собрался на ярмарку. Данила поглядел на отца и удивился – с чего он в непоказное время в собор собрался. А Иван взбежал на крыльцо, рванул дверь так, что самого себя чуть по лбу не стукнул, и бросился в притвор.
А через минуту дверь опять распахнулась, и Иван выскочил назад, таща за волосы сторожа.
– Ты все, ты все, смерд проклятый! – кричал он. – Сказал – убью.
Он бросил его на лестницу и стал топтать ногами.
Данила испугался.
– «А ну, как впрямь убьет, – подумал он, – отвечать придется – не наш холоп».
Он побежал через площадь и закричал:
– Батюшка, за что ты его? Брось лучше!
Иван выпрямился, оглянулся и завопил:
– Хвостишь, щенок! За отцом шныришь!
Данила со страху чуть не сел на снег, но опомнился и что есть духу помчался вдоль тына. Иван бросился было вдогонку, потом плюнул и повернул обратно к собору. Но сторож, как только Иван оставил его, скатился с лестницы и забился под крыльцо в кучу мусора.
Иван махнул рукой и пошел домой.
Орёлка бродил как потерянный с тех пор, как Данила велел его выпороть. Своими бы руками задавил проклятого. Товарищи были, а он… зверь, как и отец. Убежать бы от них, где бы и не слыхивали про Строгановых.