— Сходи, Марей Гордеич, сходи, — поддержал его Лисицын. — Может, что и посоветуешь Алёше. Он всё поджидал тебя. Про левый берег расспросить тебя хочет.
Они встретились взглядами и несколько мгновений смотрели друг на друга с таким выражением, которое говорит: «Есть ещё одно дело, и важное дело, но о нём как-нибудь потом».
И действительно, такое дело было не только у Марея. Лисицын тоже испытывал желание рассказать старику о Станиславе, о своей слежке за ним. Лисицын чувствовал, что жить рядом со Станиславом и спокойно наблюдать, как тот шарит по тайге неизвестно с какими целями, ему становится не под силу. Старик мог что-нибудь посоветовать. Несмотря на большие годы, разум у него ясный. Но в сознании Лисицына, как и в сознании Марея, не наступило ещё крайней потребности высказаться. И у того и у другого в тайниках души были ещё какие-то неясные, неосознанные сомнения и колебания. Они были вполне объяснимы: Лисицын не спешил, надеясь узнать про Станислава что-то большее, а Марей минутами думал: «А вдруг как-нибудь сам, без других, про сына дознаюсь».
Они расстались, оба чувствуя, что не сказали друг другу самого важного. Лисицын оттолкнул лодку от берега и всё посматривал на удалявшегося Марея. А тот, будто чувствуя это, то и дело оборачивался.
На раскопках Марей застал одну Ульяну. Он подошёл тихо, и девушка, увлечённая работой и какими-то своими мыслями, не слышала его приближения.
— Ой, дедушка! Идите сюда, отдохните! — приветливо позвала Ульяна, увидев Марея, и, отбросив лопату, направилась к нему.
Она была в ситцевом платье, в голубой косынке. От работы щеки её пылали. Волосы, заплетённые в две толстые длинные косы, блестели на солнце, как посеребрённые. В глазах опять светилась ласка.
Марей ощутил, как тёплое, охватившее всю его душу чувство поднялось в нём. Из каких свойств состояло это чувство, он не знал, да и не задумывался над этим. Ему просто было приятно и радостно видеть её, слышать её голос, знать, что она живёт тут же, рядом с ним. «Родные они мне… Родные», — опять подумал он, подходя к Ульяне, которая стояла уже возле кучи камней и укладывала их так, чтобы ему удобнее было сидеть.
— Ну как, доченька? — спросил он, садясь на камни.
— Копаю, дедушка. Велели мне возле этого кедра шурф пробивать.
— Кто велел? Ты разве не по доброй воле?
— Сама, дедушка, сама. А велел Алексей Корнеич… — Ульяна говорила торопливо, а живое, подвижное лицо её на мгновение будто застыло.
— А он где, Алёша-то, Алексей Корнеич? — спросил Марей, внимательно наблюдая за Ульяной.
— Он другой шурф пробивает, дедушка. Вон там, в ельнике.
— Вместе легче шурф бить. Что ж вы вместе не работаете?
Ульяна что-то хотела сказать, но только кашлянула, вся сжалась и опустила голову. И, взглянув на её согнутую спину, на опущенную голову, Марей понял, что живёт она в большой заботе. «Ах ты печаль какая!..» — подумал старик, испытывая желание чем-нибудь помочь девушке. Он не знал, что произошло между ними, но понимал, что её озабоченность и молчаливость связаны с ним, с Алексеем.
— Ты бы сходила опять, доченька, домой, с мамой повидалась, с подружками. Какое тут веселье — в тайге, — ласково заговорил Марей.
— Нет, дедушка, некогда мне ходить. Слово я дала: пока Улуюлье не разгадают, никуда я не пойду.
Ульяна сказала это таким убеждённым и твёрдым голосом, что можно было не сомневаться: никакая сила не заставит её изменить своё решение.
— Слово дала? Кому же ты это слово дала?
Ульяна потупилась, и Марей понял, что она не хочет говорить этого. «Далеко у них зашло. Даже имя Алёши не называет», — отметил про себя Марей.
— Хочу я, дедушка, чтоб зашумел наш край на всю страну, — помолчав, с прежней убеждённостью произнесла Ульяна.
«А я-то разве против? Дивлюсь, как до сей поры не шумит он», — подумал Марей.
— Хорошее, доченька, желаешь, а старые люди раньше говорили: когда сильно желаешь, то желание сбывается, — сказал Марей, думая про Ульяну: «А папаша твой, видать, плохо тебя знает. Нет, не глупая ты, и не про веселье твои думы».
Из ельничка, где работал Алексей, доносился стук топора. Марей посматривал на ельничек, думал: «Ах, какие молодцы! Между собой неполадки, а дело не бросают».
Но вид Ульяны всё-таки беспокоил старика: она сидела тихая, молчаливая, как пришибленная. Он знал Улю весёлой, бойкой, песенницей; и оттого, что она оказалась иной, непохожей на себя, Марей чувствовал в душе тревогу и острое желание вернуть её в прежнее состояние.
— Ну что же, доченька, иди. Сидеть со мной — веселья мало, — ворчливо произнёс Марей, сердясь на себя за то, что он ничем не может помочь девушке.
— Пойду, дедушка. — Ульяна, не торопясь, пошла к месту, где лежали кучи земли, набросанные её лопатой.
Марей проводил её взглядом и тоже пошёл к стану. По дороге он рассуждал вслух:
— Расспросить бы её, как и что. Да ведь не скажет! А если и скажет, что толку? Можно навредить только. Пусть само собой уладится. Сами поссорились, сами и помирятся…
